ЦАРЬ ИОАНН ГРОЗНЫЙ И ОПРОЧНИНА

     Историки неоднократно сетовали на «загадочность» и даже на «великую загадочность» Опричнины. Между тем, ничего загадочного в ней нет, если рассматривать Опричнину в свете веками складывавшихся на Руси отношений народа и власти, общества и Царя. Эти «неправовые» отношения, основывавшиеся на разделении обязанностей, свойственных скорее семейному, чем государственному быту, наложили отпечаток на весь строй русской жизни.
     Так, русское сословное деление, например, имело в своем основании мысль об особенном служении каждого сословия. Сословные обязанности мыслились как религиозные, а сами сословия - как разные формы общего для всех христианского дела: спасения души. И Царь Иоанн IV все силы отдал тому, чтобы «настроить» этот сословный организм Руси, как настраивают музыкальный инструмент, по камертону православного вероучения. Орудием, послужившим для этой нелегкой работы, стала Опричнина. Глядя на нее так, все можно понять и объяснить. Вот что действительно невозможно, так это понимание действий Иоанна IV (в том числе и Опричнины) с точки зрения примитивно-утилитарной, во всем видящей лишь «интересы», «выгоду» и «соотношение сил»...
     Для того, чтобы «настроить» русское общество в унисон с требованиями христианского мировоззрения, прежде всего требовалось покончить с понятиями «взаимных обязательств» как между сословиями, так и внутри них. Взаимные обязательства порождают упреки в их несоблюдении, взаимные претензии, обиды и склоки - и это ярче всего проявилось в таком уродливом явлении, как боярское местничество. Безобидная на первый взгляд мысль о взаимной ответственности порождает ощущение самоценности участников этой взаимосвязи, ведет к обособлению, разделению, противопоставлению интересов и, в конечном итоге, - к сословной или классовой вражде, по живому рассекающей народное тело. Не разъединяющая народ ответственность «друг перед другом», неизбежно рождающая требования «прав» и забвение обязанностей, а общая, соборная ответственность перед Богом должна стать, по мысли Грозного, основой русской жизни. Эта общая ответственность уравнивает всех в едином церковном служении, едином понятии долга, единой вере и взаимной любви, заповеданной Самим Господом в словах: «Возлюби ближнего как самого себя». Вспомним царское упоминание о стремлении «смирить всех в любовь». Перед Богом у человека нет прав, есть лишь обязанности - общие всем, и это объединяет народ в единую соборную личность «едиными усты и единым сердцем», по слову Церкви, взывающую к Богу в горячей сыновней молитве.
     В таком всенародном предстоянии Богу Царь находится на особом положении. Помазанник Божий, он свидетельствует собой бо-гоугодность государственной жизни народа, является той точкой, в которой символически соединяются небо и земля, Царствие Божие и человеческое. В своем царском служении он «не от мира сего», и поэтому перед ним, как перед Богом, все равны, и никто не имеет ни привилегий, ни особых прав. «Естеством телесным Царь подобен всякому человеку. Вла-стию же сана подобен... Богу. Не имеет бо на земли вышша себе. Подобает убо (Царю) яко смертну, не возноситися, и, аки Богу, не гнева-тися... Егда князь беспорочен будет всем нравом, то может... и мучити и прощати всех людей со всякою кротостию», - говорится в одном из сборников второй половины XVI века. К такому пониманию Царской власти и старался привести Россию Иоанн Васильевич. Но на его пути встало боярство.
     «...Уже к половине XV века московский великий князь был окружен плотной стеной знатных боярских фамилий, - говорит Ключевский. - Положение усугубилось вступлением на московскую службу князей, покидавших упраздненные удельные столы. - С тех пор во всех отраслях московского управления - в государственной думе советниками, в приказах судьями, то есть министрами, в областях наместниками, в полках воеводами являются все князья и князья. Вслед за князьями шли в Москву их ростовские, ярославские, рязанские бояре». В этом не было бы ничего дурного, если бы объединение Великороссии и возвышение московского великого князя до уровня общенационального государя не изменило роковым образом воззрения боярства на свое место в русской жизни.
     В удельные века боярин в Москве служил, и принадлежность к сословию означала для него прежде всего признание за собой соответствующих обязанностей. Весь XIV век - это век самоотверженного служения московского боярства общенациональным идеалам и целям. Отношения с великим князем московским складывались поэтому самые полюбовные. «Слушали бы во всем отца нашего владыки Алексея да старых бояр, кто хотел отцу нашему добра и нам», - писал в духовном завещании к своим наследникам Симеон Гордый, поставляя рядом по своему значению митрополита и боярство. Святой благоверный князь Дмитрий Донской относился к боярам еще задушевнее. Обращаясь к детям, он говорил: «Бояр своих любите, честь им достойную воздавайте по их службе, без воли их ничего не делайте».
     Но к концу XV-началу XVI века положение изменилось. В боярстве, пополнявшемся титулованной удельной знатью, принесшей в Москву понятия о своих наследственных правах, установился взгляд на свое руководящее положение как на «законное» дело - привилегию, не зависимую от воли Государя. Это грозило разрушением гармонии народного бытия, основанной на со-служении сословий в общем деле, на их взаимном равенстве перед Богом и Царем. «Еще при Грозном до Опричнины встречались землевладельцы из высшей знати, которые в своих обширных вотчинах правили и судили безапелляционно, даже не отдавая отчета Царю», - пишет Ключевский.
     Более того, Царь, как лицо, сосредоточившее в себе полноту ответственности за происходящее в стране, представлялся таким боярам удобной ширмой, лишавшей их самих этой ответственности, но оставлявшей им все их мнимые «права». Число знатнейших боярских фамилий было невелико - не превышало двух-трех сотен, зато их удельный вес в механизме управления страной был подавляющим.
     Положение становилось нестерпимым, но для его исправления Царь нуждался в единомышленниках, которые могли бы взять на себя функции административного управления страной, традиционно принадлежавшие боярству.. Оно в своей недостойной части должно было быть от этих функций устранено. Эти «слугующие близ» Государя верные получили названия «опричников», а земли, отведенные для их обеспечения, наименование «опричных».
     Вопреки общему мнению, земель этих было мало. Так, перемещению с земель, взятых в Опричнину, на другие «вотчины» подвергалось лишь около тысячи землевладельцев - бояр, дворян и детей боярских. При этом Опричнина вовсе не была исключительно «антибоярским» орудием. Царь в указе об учреждении Опричнины ясно дал понять, что не делит «изменников» и «лиходеев» ни на какие группы «ни по роду, ни по племени», ни по чинам, ни по сословной принадлежности.
     Сам указ об Опричнине появился не вдруг, а стал закономерным завершением длительного процесса поиска Иваном Грозным наилучшего, наихристианнейшего пути решения стоявших перед ним, как помазанником Божиим, задач. Первые его попытки в этом роде связаны с возвышением благовещенского иерея Сильвестра и Алексея Федоровича Адашева. Лишь после того, как измена Адашева и Сильвестра показала в 1560 году невозможность окормления русского народа традиционно боярскими органами управления, встал вопрос об их замене, разрешившийся четыре года спустя указом об Опричнине. Адашев сам к боярству не принадлежал. Сын незначительного служилого человека, он впервые появляется на исторической сцене 3 февраля 1547 года на царской свадьбе в качестве «ложничего» и «мовника», то есть он стлал царскую постель и сопровождал новобрачного в баню. В 1550 году Иоанн пожаловал Адашева в окольничие и при этом сказал ему: «Алексей! Взял я тебя из нищих и из самых молодых людей. Слышал я о твоих добрых делах и теперь взыскал тебя выше меры твоей ради помощи душе моей... Не бойся сильных и славных... Все рассматривай внимательно и приноси нам истину, боясь суда Божия; избери судей правдивых от бояр и вельмож!».
     Адашев правил от имени Царя, «государевым словом», вознесенный выше боярской знати - Царь надеялся таким образом поставить боярское сословное своеволие под контроль. Опричнина стала в дальнейшем лишь логичным завершением подобных попыток. При этом конечным результатом, по мысли Грозного, должно было стать не упразднение властных структур (таких, как боярская дума, например), а лишь наполнение их новым, религиозно осмысленным содержанием. Царь не любил ломать без нужды.
     Адашев «правил землю русскую» вместе с попом Сильвестром. В благовещенском иерее Царь, известный своим благочестием (ездивший в дальние монастыри на покаяние замаливать даже незначительные грехи - «непотребного малого слова ради»), хотел видеть олицетворение христианского осмысления государственности. Однако боярская верхушка сумела «втянуть» Адашева и Сильвестра в себя, сделать их представителями своих чаяний. Адашев вмешался в придворные интриги вокруг Захарьиных - родственников Анастасии, жены Царя, сдерживал в угоду удельным интересам создание единого централизованного русского войска. Сильвестр оказался не краше - своего сына Анфима он пристроил не в «храбрые» и «лутчие люди», а в торговлю, испросив для него у Царя назначение ведать в казне таможенными сборами.
     Царю в случае успеха боярских замыслов оставалось лишь «честь председания». Русская история чуть было не свернула в накатанную западно-европейскую колею, в которой монарх выполнял роль балансира между противоречивыми интересами различных социальных групп. Лишь после охлаждения отношений Царя с прежними любимцами дело двинулось в ином направлении. В 1556 году были приняты царские указы, в результате которых все землевладельцы, независимо от размера своих владений, делались служилыми людьми государства.
     «Речь шла об уравнении «сильных» и «богатых» со всеми служилыми людьми в служебной повинности перед государством именно несмотря на их богатство, на их экономическую самостоятельность», - признает Альшиц. Он же пишет, что в период деятельности Адашева и Сильвестра «решался вопрос - по какому пути пойдет Россия: по пути усиления феодализма (читай: Православного Самодержавия - м. Иоанн) или по пути буржуазного развития... То, что реформы Адашева и Сильвестра... имели тенденцию направить развитие страны на иной путь (чем предначертал Грозный - м.Иоанн) в политическом устройстве и... в основе экономики, а именно - на путь укрепления сословно-представительной монархии, представляется несомненным».
     Идея Опричнины прямо противоположна. «Аз есмь Царь, - говорил Грозный, - Божиим произволением, а не многомятежным человеческим хотением». Русский Государь не есть царь боярский. Он не есть даже царь всесословный - то есть общенародный. Он - Помазанник Божий. Инструментом утверждения такого взгляда на власть и стал Опричный Царь.
     В Опричнину брали только «лутчих», «по выбору». Особенно тщательный отбор проходили люди, имевшие непосредственное отношение к жизни Государя. До нас дошла опись царского архива, в которой есть следующая запись: «Ящик 200, а в нем сыски родства ключников, подключников, и сытников, и поваров, и помясов, и всяких дворовых людей». На 20 марта 1573 года в составе опричного двора Царя Иоанна числилось 1854 человека. Из них 654 человека составляли охранный корпус Государя, его гвардию. Данные, взятые из списка служилых двора с указанием окладов, обязанностей и «корма», совпадают с показаниями иностранцев. Шлихтинг, Таубе и Крузе упоминают 500 - 800 человек «особой опричнины».
     Эти люди в случае необходимости служили в роли доверенных царских порученцев, осуществлявших охранные, разведывательные, следственные и карательные функции. В их числе, кстати, находился в 1573 году молодой еще тогда опричник «Борис Федоров сын Годунов». Остальные 1200 опричников разделены на четыре приказа, а именно: Постельный, ведающий обслуживанием помещений дворца и предметами обихода Царской семьи; Бронный, то есть оружейный; Конюшенный, в ведении которого находилось огромное конское хозяйство дворца и Царской гвардии, и Сытный - продовольственный.
     Опричное войско не превышало пяти-шести тысяч человек. Несмотря на малочисленность, оно сыграло выдающуюся роль в защите России; например, в битве на Молодях, в 1572 году, во время которой были разгромлены татарские войска, а их командующий Дивей-мурза взят в плен опричником Аталыкиным. Со временем Опричнина стала «кузницей кадров», ковавшей Государю единомысленных с ним людей и обеспечивавшей проведение соответствующей политики. Вот лишь один из примеров: В сентябре 1577 года во время Ливонского похода Царь и его штаб направили под город Смилтин князя М.В. Ноздроватого и А. Е. Салтыкова «с сотнями». Немцы и литовцы, засевшие в городе, сдаться отказались, а царские военачальники - Ноздроватый и Салтыков - «у города же никоторова промыслу не учинили и к Государю о том вести не учинили, что им литва из города говорит. И Государь послал их проведывать сына боярского Проню Болакирева... И Проня Болакирев приехал к ним ночью, а сторожи у них в ту пору не было, а ему приехалось шумно. И князь Михайлы Ноздроватого и Ондрея Салтыкова полчане и стрельцы от шума побежали и торопяся ни от кого и после того остановилися. И Проня Болакирев приехал к Государю все то подлинно сказал Государю, что они стоят небрежно и делают не по Государеву наказу. И Государь о том почел кручинитца, да послал... Деменшу Черемисинова да велел про то сыскать, как у них деелось...».
     Знаменитый опричник, а теперь думный дворовый дворянин Д. Черемисинов расследовал на месте обстоятельства дела и доложил Царю, что Ноздроватый и Салтыков не только «делали не гораздо, не по Государеву наказу», но еще и намеревались завладеть имуществом литовцев, если те оставят город. «Пущали их из города душою и телом», то есть без имущества. Черемисинов быстро навел порядок. Он выпустил литовцев из города «со всеми животы - и литва тотчас город очистили...».
     Сам Черемисинов наутро поехал с докладом к Царю. Князя Ноздроватого «за службу веле Государь на конюшне плетьми бить. А Ондрея Салтыкова Государь бить не велел». Тот «отнимался тем, что будто князь Михайло Ноздроватый ему Государеву наказу не показал, и Ондрею Салтыкову за тое неслужбу Государь шубы не велел дать». В необходимых случаях руководство военными операциями изымается из рук воевод и передается в руки дворовых. В июле 1577 года царские воеводы двинулись на город Кесь и заместничались. Князь М. Тюфякин дважды досаждал Царю челобитными. К нему было «писано от Царя с опаскою, что он дурует». Но не желали принять росписи и другие воеводы: «А воеводы государевы опять замешкались, а к Кеси не пошли. И Государь послал к ним с кручиною с Москвы дьяка посольского Андрея Щелкалова... из Слободы послал Государь дворянина Даниила Борисовича Салтыкова, а веле им итить х Кеси и промышлять своим делом мимо воевод, а воеводам с ними».
     Как видим, стоило воеводам начать «дуровать», как доверенное лицо Царя - дворовый, опричник Даниила Борисович Салтыков был уполномочен вести войска «мимо» воевод, то есть отстранив их от командования. Только что препиравшиеся между собой из-за мест князья все разом были подчинены дворовому Д. Б. Салтыкову, человеку по сравнению с ними вовсе «молодому».
     К сожалению, излечиться от сословной спеси полностью боярство так и не смогло. И в царствование Феодора Иоанновича (1584-1598), и в царствование Годунова (1598-1605) часть бояр продолжала «тянуть на себя». Эта «самость», нежелание включаться в общенародное дело закономерно привели к предательству 21 сентября 1610 года, когда, боясь народного мятежа, боярская верхушка тайно ночью впустила в Москву оккупантов - 800 немецких ландскнехтов и 3,5-тысячный польский отряд Гонсевского.
     О том, что Опричнина не рассматривалась как самостоятельная ценность и ее длительное существование изначально не предполагалось, свидетельствует завещание Царя, написанное во время болезни в Новгороде в 1572 году. «А что есьми учинил опричнину, - пишет Грозный, - и то на воле детей моих Ивана и Федора, как им прибыльнее, и чинят, а образец им учинен готов». Я, мол, по мере своих сил показал, как надо, а выбор конкретных способов действия за вами - не стесняю ничем.
     Само слово «опричнина» вошло в употребление задолго до Ивана Грозного. Так назывался остаток поместья, достаточный для пропитания вдовы и сирот павшего в бою или умершего на службе воина. Поместье, жаловавшееся великим князем за службу, отходило в казну, опричь (кроме) этого небольшого участка. Иоанн Грозный назвал опричниной города, земли и даже улицы в Москве, которые должны были быть изъяты из привычной схемы административного управления и переходили под личное и безусловное управление Царя, обеспечивая материально «опричников» - корпус царских единомышленников, его сослуживцев в деле созидания такой формы государственного устройства, которая наиболее соответствует его религиозному призванию. Есть свидетельства, что состав опричных земель менялся - часть их со временем возвращалась в «земщину» (то есть к обычным формам управления), из которой, в свою очередь, к «Опричнине» присоединялись новые территории и города. Таким образом, возможно, что через сито Опричнины со временем должна была пройти вся Россия. Опричнина стала в руках Царя орудием, которым он просеивал всю русскую жизнь, весь ее порядок и уклад, отделял добрые семена русской православной соборности и державности от плевел еретических мудрствований, чужебесия в нравах и забвения своего религиозного долга.
     Даже внешний вид Александровской слободы, ставшей как бы сердцем суровой брани за душу России, свидетельствовал о напряженности и полноте религиозного чувства ее обитателей. В ней все было устроено по типу иноческой обители - палаты, кельи, великолепная крестовая церковь (каждый ее кирпич был запечатлен знамением Честнаго и Животворящего Креста Господня). Ревностно и неукоснительно исполнял Царь со своими опричниками весь строгий устав церковный.
     Как некогда богатырство, опричное служение стало формой церковного послушания - борьбы за воцерковление всей русской жизни, без остатка, до конца. Ни знатности, ни богатства не требовал Царь от опричников, требовал лишь верности, говоря: «Ино по грехом моим учинилось, что наши князи и бояре учали изменяти, и мы вас, страдников, приближали, хотячи от вас службы и правды».
     Учреждение Опричнины стало переломным моментом царствования Иоанна IV. Опричные полки сыграли заметную роль в отражении набегов Дивлет-Гирея в 1571 и 1572 годах, двумя годами раньше с помощью опричников были раскрыты и обезврежены заговоры в Новгороде и Пскове, ставившие своей целью отложение от России под власть Литвы и питавшиеся, вероятно, ересью «жидовствующих», которая пережила все гонения.
     В 1575 году, как бы подчеркивая, что он является Царем «верных», а остальным «земским» еще надлежит стать таковыми, пройдя через опричное служение, Иоанн IV поставил во главе земской части России крещеного татарина - касимовского царя Семена Бекбулатовича. Каких только предположений не высказывали историки, пытаясь разгадать это «загадочное» поставление! Каких только мотивов не приписывали царю! Перебрали все: политическое коварство, придворную интригу, наконец, просто «прихоть тирана»... Не додумались лишь до самого простого - до того, что Семен Бекбулатович действительно управлял земщиной (как, скажем, делал это князь-кесарь Ромодановский в отсутствие Петра I), пока Царь «доводил до ума» устройство опричных областей.
     Был в этом «разделении полномочий» и особый мистический смысл. Даруя Семену титул «великого князя всея Руси», а себя именуя московским князем Иваном Васильевым, царь обличал ничтожество земных титулов и регалий власти перед небесным избранничеством на царское служение, запечатленным в Таинстве Миропомазания. Он утверждал ответственность Русского Царя перед Богом, отрицая значение человеческих названий. Приучая Русь, что она живет под управлением Божиим, а не человеческим, Иоанн как бы говорил всем: «Как кого ни назови - великим ли князем всея Руси или Иванцом Васильевым, а Царь, Помазанник Божий, отвечающий за все происходящее здесь - все же я, и никто не в силах это изменить».
     Так царствование Грозного Царя клонилось к завершению. Неудачи Ливонской войны, лишившие Россию отвоеванных было в Прибалтике земель, компенсировались присоединением бескрайних просторов Сибири в 1579-1584 годах. Дело жизни Царя было сделано - Россия окончательно и бесповоротно встала на путь служения, очищенная и обновленная Опричниной. В Новгороде и Пскове были искоренены рецидивы жидовствования, Церковь обустроена, народ воцерковлен, долг избранничества - осознан. В 1584 году Царь мирно почил, пророчески предсказав свою смерть. Одним из пунктов завещания Иоанна было указание освободить всех военнопленных. В последние часы земной жизни сбылось его давнее желание - митрополит Дионисий постриг Государя, и уже не Грозный Царь Иоанн, а смиренный инок Иона предстал перед Всевышним Судией, служению Которому посвятил он всю свою бурную и нелегкую жизнь.



назад