БЛАГОВЕРНЫЙ ЦАРЬ

     Трудно найти в истории нашего государства личность более оклеветанную, чем первый русский боговенчаный царь Иоанн IV Васильевич. И с точки зрения врагов России, такая ненависть к нему объяснима. Именно при этом Государе была собрана воедино Великая Россия, присоединены Сибирь, Казань, Астрахань, Кавказ, разбита в церкви ересь жидовствующих, созданы предпосылки выхода к Балтийскому и Черному морям. Москва стала Третьим Римом, а проведенные церковные преобразования стали предтечей установления патриаршества. Была создана регулярная профессиональная армия, которая вела успешную войну фактически со всей католической Европой и мусульманским Востоком.
     Великий Государь Всея Руси дает нам пример беззаветного служения Родине на протяжении более полувека, христианского терпения бесконечных скорбей и предательств, твердого стояния в Вере Православной. Русский народ и Церковь высоко оценили государственный и религиозный подвиг Иоанна IV Васильевича, он был причислен к лику Святых в земле Российской просиявших. Икона его до настоящего времени украшает своды Грановитой палаты и до сих пор его еще никто не деканонизировал. Негоже и нам – православным забывать об этом.
     Наша публикация, которая начинается в этом номере, призвана развенчать миф о «диком царе диких русских». Мы ограничиваемся минимальными комментариями с нашей стороны, предоставляя место таким именитым историкам, как митрополит Макарий, митрополит Иоанн, Карамзин, Соловьев, Тальберг, Нечволодов, а также русским и иностранным источникам той эпохи.

     Одним из основополагающих мифов о царе Иоанне IV, на котором зиждется и большинство других измышлений, является утверждение, что Государь этот произошел от неполноценных и жестоких родителей («яблоко от яблони недалеко падает»), и что тяжелое детство сделало его неврастеником и маньяком. Так ли это?
     Отец Иоанна Васильевича – Василий III был человеком очень религиозным и жил в мире с Богом и Церковью Его.
     Василий III за свою сравнительно недолгую жизнь (он прожил 54 года) достиг многого: присоединил Псков и вернул Смоленск; смирил Казань, посадив там своего хана, и выстроил, для облегчения ее завоевания в будущем, город Васильсурск; вместе с тем, Василий III сдерживал, насколько было сил, Крым и всегда держал себя с большим достоинством по отношению его ханов; он был грозой ливонских немцев, Литвы и Польши, и с честью поддерживал отношения с папами и государями Западной Европы. Будучи горячо предан Православию и древнему благочестию, он отличался и большой ласковостью к иностранцам.
     В управлении Государством Василий шел во всем по стопам своего великого отца; при этом, самым тяжелым для него делом было подавление старых удельных стремлений у нового родовитого боярства, собравшегося в Москве.
     Старший сын его Иоанн был буквально вымоленным ребенком. После развода с бесплодной Соломонией и второй его брак с Еленой Глинской был, первые три с лишним года, бесплодным, что очень печалило Государя, сильно привязавшегося к своей молодой жене. Елена ездила со своим супругом во многие дальние обители и ходила пешком в ближние, усердно моля Бога о даровании ей сына. Наконец, какой-то юродивый предсказал ей, что она будет матерью и родит сына широкого ума. Действительно, 25 августа 1530 года, в 7 часов утра, Елена родила первенца, будущего Иоанна Грозного; вскоре затем у нее родился и другой сын—Юрий.
     Радость Государя по случаю рождения старшего сына была неописанная. Через десять дней он отвез его в Троице-Сергиеву лавру, где младенца окрестил игумен Иосаф, а воспреемниками были столетний инок праведной жизни Кассиан Босой и известный подвижник— Святой Даниил Переяславский. Взяв из купели сына, Василий положил его на раку преподобного Сергия и, обливаясь слезами, просил Святого быть ему заступником во всей последующей жизни.
     «3 сентября 1533 года умирет великий князь Василий III Иоаннович. У одра болящего игумен Троицкий Иосаф. «Отче! – говорит ему Василий.— Молись за государство, за моего сына и за бедную мать его. У вас я крестил Иоанна, отдал угоднику Сергию, клал на гроб святого, поручил вам особенно: молитесь о младенце-государе».
     Государь в забытьи. Во сне поет он «алилуйя, алилуйя». Приносят к нему младенца Иоанна. Возложив на себя крест святого Петра митрополита, Василий, держа крест, благословляет сына: «Буди на тебе милость Божия и на детях твоих. Как святой Петр благословил сим крестом нашего прародителя великого князя Иоанна Данииловича, так им благословляю тебя, моего сына».
     А вот что пишет Н.Д.Тальберг о преставлении Василия III ко Господу. Это очень важно, потому что смерть — это своеобразный итог нашей жизни на земле. По смерти мы часто судим и о людях, как говорил апостол Павел, «взирая на кончину их» (Евр. 13,7).
     Простившись с супругой, великий князь повторяет свою просьбу, сказанную в начале болезни духовнику-протоиерею Алексию и любимому старцу Мисаилу: «Не предавайте меня земле в белой одежде! Не останусь в мире, если и выздоровею». Велит государь Мисаилу принести монашескую ризу. Но часть бояр не желает допустить пострижения Василия. Вокруг ложа умирающего начинаются споры, шум. Василий крестится, читает молитвы, взор меркнет, язык тупеет. Рука падает. Взирая на образ Владимирской Божией Матери, он, целуя простыню, с явным нетерпением ожидает обряда. Митрополит Даниил берет черную ризу, подает игумену Иосафу. Тогда князь Андрей (брат Василия) и ближний боярин Воронцов начинают вырывать ризу. Митрополит в гневе восклицает: «Не благословляю вас ни в сей век, ни в будущий. Никто не отымет у меня души его. Добр сосуд сребряный, но лучше позлащенный». Пострижение совершено. Евангелие и схима ангельская лежала на груди испустившего дух инока Варлаама».
     После похорон великого князя Василия Иоанновича, при торжественном собрании духовенства, бояр и народа, митрополит Даниил благословил в Успенском соборе четырехлетнего князя Иоанна Четвертого на властвование над Русской Землей; правительницей же, за его малолетство, являлась, естественно, по древнему Русскому обычаю, его мать – великая княгиня Елена Васильевна. Свое вступление в управление она начала с милостей: сидевший в тюрьме за самовольный отезд к брату покойного великого князя Юрия, князь Андрей Михайлович Шуйский был выпущен на свободу; затем богатые дары готовились для раздачи – в память об усопшем великом князе – его братьям и близким людям.
     Но уже через неделю, великой княгине пришлось начать беспощадную борьбу с врагами Государства, которые, видя малолетство великого князя, не замедлили поднять свои головы.
     Твердо и решительно расправлялась молодая правительница с внутренними врагами России от имени своего малолетнего сына.
     Конечно, и внешние враги нашей Родины – Западное Латинство, в лице Литвы, и Восточное басурманство, в лице Крыма и Казани, – не замедлили попытаться воспользоваться восшествием на Московский престол малютки Иоанна и крамолой, возникшей в среде его близких людей.
     Отношения с Литвой, Крымом и Казанью были важнейшими внешними делами в правление Елены; кроме того, она подтвердила со Шведским королем Густавом Вазою перемирие на шестьдесят лет, причем по старине шведские послы отправились в Новгород и вели там переговоры с Московскими наместниками; Густав Ваза обязался не помогать ни Литве, ни ливонским немцам, в случае их войны с Россией.
     Затем был подтвержден и прежний договор с Ливонией, причем магистр Ордена и Рижский архиепископ убедительно молили великого князя о дружбе и покровительстве. Искали также союза с Московией воевода Молдавии и хан Астраханский.
     Деятельно занимаясь подавлением крамолы среди близких себе сильных людей и сложными внешними отношениями, Елена Васильевна обращала большое внимание и на внутренние дела; особенно заботилась она о создании новых крепостей и городов, а также о восстановлении сгоревших от пожара: Перми, Устюга, Ярославля, Владимира и Твери. Ею же, по мысли покойного мужа, был обнесен стеной Китай-город в Москве.
     В числе распоряжений Елены Васильевны необходимо отметить запрещение обращения в народе поддельных и обрезанных денег, которые во множестве развелись еще при жизни Василия Иоанновича и причиняли страшное зло в торговле; незадолго до его смерти, много людей было предано за это в Москве лютой казни: иным отсекли руки, а другим вливали кипящее олово в рот. Правительница, воспретив вовсе обращение поддельных денег, приказала их перечеканить, при этом, вместо прежних изображений на монетах великого князя с мечом в руке, он стал изображаться теперь с копьем, а новые деньги прозываться копейными (копейками).
     Так правила Государством за малолетством Иоанна великая княгиня Елена Васильевна до 3-го апреля 1538 года; в этот же день в два часа дня, будучи в полном цвете лет, она неожиданно скончалась. Барон Герберштейн говорит, что ее отравили и этому, конечно, можно верить.
     Рассматривая беспристрастным оком четырехлетнее правление Елены Васильевны, мы должны почтить ее память заслуженным уважением, так как деятельность ее была направлена исключительно ко благу Государства и во всем согласовывалась с заветами предшественников ее сына; жестокие и суровые кары, к которым она прибегала, вызывались обстоятельствами и, насколько можно судить, налагались всегда только после должного расследования, а не под влиянием гнева или личного раздражения.
     Будучи беспощадно твердой ко всем врагам Государства, Елена отличалась большой набожностью и благотворительностью. Она постоянно разъезжала по монастырям на богомолье и всюду раздавала щедрые милостыни. Чтобы заселить пустые местности новых владений, она привлекала переселенцев из Литвы, разумеется, Православных Русских, и давала им земли и много льгот; особенно же заботилась она о выкупе пленных, попавших в руки татар. Елена Васильевна тратила на это огромные деньги и требовала пожертвований от духовенства и богатых монастырей. В 1535 году Новгородский епископ Макарий, святитель выдающихся чувств и образа мыслей, прислал ей для выкупа пленных 700 рублей от своей епархии, при грамоте, в которой говорил: «Душа человеческая дороже золота».
     Когда умерла мать, Иоанну было семь лет. Это был уже отрок, самостоятельно исповедовавший свои грехи на исповеди и личность вполне сформировавшаяся. Малолетний Государь постоянно находился под покровом церкви и митрополита. Вначале о нем заботился владыка Иосаф, а затем Макарий, который стал для юного Иоанна поистине вторым отцом. Есть сведения об общении Государя с блаженными и юродивыми Христа ради. Преподобные и старцы окормляли Иоанна в монастырях во время многочисленных паломничеств по русским святым местам.
     После смерти Елены Васильевны реальная власть в Государстве переходила от Василия Васильевича Шуйского к его брату Ивану Васильевичу Шуйскому, затем, по ходатайству печальника за русскую землю – митрополита Иосафа, перед десятилетним Государем и боярской думой, к Ивану Бельскому. Затем опять к Ивану Шуйскому. Хотя боярские партии и враждовали друг с другом, каждая из них по-своему пеклась об интересах государства. Власть же великого князя оставалась непререкаемой, ее гарантом выступала боярская дума. Так, например, 29 декабря 1543 года Иоанн, еще не достигший четырнадцатилетнего возраста, встал во время заседания думы и, неожиданно для всех, твердым и властным голосом начал перечислять вины и беззакония временщиков, захвативших власть, а затем — приказал схватить главнейшего из виновных князя Андрея Шуйского и передать его в руки псарям, чтобы отвести в тюрьму. Но псари переусердствовали и по дороге убили Шуйского.
     «С той поры, — говорит летописец, — начали бояре от Государя страх иметь и послушание».
     Рано выучившись грамоте и проявив к ней большие способности, Государь, по-видимому, уже с детства стал охотно читать Священное Писание, Русские летописи, Римскую историю, Творения Святых Отцов, и с жадностью искал в них ответы на мучивший его вопрос о том, что же собственно такое государь великой державы, какие его права и как к нему должны относиться другие люди?
     Между тем, Иоанн приближался к семнадцатому году своей жизни.
     13 декабря 1546 года он призвал к себе митрополита Макария и долго с ним беседовал. Макарий вышел от него с веселым лицом, отпел молебен в Успенском co6opе и послал за боярами, даже и за опальными, и вместе с ними был опять у Государя. Бояре вышли от него, выражая, также как и митрополит, на своих лицах радость.
     Через три дня был назначен большой съезд митрополиту и всем знатным лицам к великокняжескому двору. Когда все собрались, то Иоанн, помолчав немного, сказал, обращаясь к Макарию, следующее: «Уповая на милость Божию и Пречистую Его Матерь и Святых заступников Петра, Алексия, Ионы и прочих чудотворцев Земли Русской, имею намерение жениться; ты, отче, благословил меня. Первою моею мыслью было искать невесты в иных царствах; но, рассудив основательнее, отлагаю эту мысль. Во младенчестве лишенный родителей и воспитанный в сиротстве, могу не сойтись нравом с иноземкой и не будет у нас счастья; и вот я решил жениться в своем Государстве, по воле Божией и по твоему благословению».
     Митрополит и бояре, говорит летописец, слыша эти слова, заплакали от радости. Затем Иоанн, опять обращаясь к ним, продолжал: «По твоему, отца моего митрополита, благословению и с вашего боярского совета, я хочу перед женитьбой, по примеру наших прародителей и сродника нашего великого князя Владимира Всеволодовича Мономаха, который был венчан на Царство, также исполнить тот чин венчания на Царство и сесть на великое княжение. И ты, отец мой, Макарий митрополит, благослови меня совершить это».
     Это венчание на Царство последовало ровно через месяц, 16 января 1547 года. Утром Государь вышел в столовую комнату и передал своему духовнику на золотом блюде Животворящий Крест, Царский венец и бармы Владимира Мономаха, которые были торжественно перенесены в Успенский собор. Туда же, сопровождаемый всеми вельможами, проследовал затем и Иоанн; он приложился к иконам, отслушал молебен, поднялся по двенадцати ступенькам на амвон посреди храма и сел на приготовленное здесь место, одетое золотыми поволоками; рядом с ним, на таком же месте, расположился митрополит. Затем Иоанн и Макарий встали; архимандрит передал последнему Крест, бармы и венец; митрополит возложил их на Государя, громогласно произнося слова молитвы, чтобы Господь оградил его силою Святого Духа, посадил его на престол добродетели, даровал ему ужас для строптивых и милостивое око для послушных. После этого, певчие пропели многолетие нововенчанному Царю. При выходе же из церкви, в дверях и на лестнице, князь Юрий Васильевич осыпал старшего брата золотыми деньгами из мисы, которую нес Михаил Глинский.
     Таким образом венчался на Царство великий князь Московский и с тех пор во всех сношениях своих он уже стал именоваться Царем. В этом звании утвердил его и Константинопольский патриарх Иосаф, соборной грамотою 1561 года, подписанной тридцатью шестью Греческими митрополитами и епископами, в которой говорилось: «Не только предания людей достоверных, но самыя летописи свидтельствуют, что нынешний властитель Московский происходит от незабвенной Царицы Анны, сестры Императора Багрянородного, и что митрополит Ефесский, уполномоченный для того Собором Духовенства Византийского, венчал Российского великого князя Владимира на Царство».
     Богу было угодно устроить так, что преемниками византийских императоров стали русские великие князья, а затем цари. Первые царские инсигнии получил Владимир Святой «мужества ради своего и благочестия», по словам святого митрополита Макария. Произошло это не просто так — «таковым дарованием не от человек, но по Божьим судьбам неизреченным претворяюще и преводяще славу греческого царства на российского царя». Сам Иван Грозный полностью разделял этот взгляд на преемственность Русского царства. Он писал о себе: «Государь наш зоветца царем потому: прародитель его великий князь Владимир Святославович, как крестился сам и землю Русскую крестил, и царь греческий и патриарх венчали его на царство, и он писался царем».
     Чин венчания Иоанна IV на царство не сильно отличался от того, как венчались его предшественники. И все же воцарение Иоанна Грозного стало переломным моментом: в становлении русского народа — как народа-богоносца; русской государственности — как религиозно осмысленной верозащитной структуры; русского самосознания — как осознания богослужебного долга; русского «воцерковленного» мироощущения — как молитвенного чувства промыслительности всего происходящего. Соборность народа и его державность слились воедино, воплотившись в личности Русского Православного Царя.
     Дело в том, что Грозный стал первым Помазанником Божиим на русском престоле. Несколько редакций дошедшего до нас подробного описания чина его венчания не оставляют сомнений:
     Иоанн IV Васильевич стал первым русским государем, при венчании которого на царство над ним было совершено церковное Таинство Миропомазания.
     Помазание царей святым миром (благовонным маслом особого состава) имеет свое основание в прямом повелении Божием. Об этом часто говорит Священное Писание, сообщая о помазании пророками и первосвященниками ветхозаветных царей в знак дарования им особой благодати Божией для богоугодного управления народом и царством. Православный катехизис свидетельствует, что «миропомазание есть таинство, в котором верующему при помазании священным миром частей тела во имя Святаго Духа подаются дары Святаго Духа, возращающие и укрепляющие в жизни духовной».
     Над каждым верующим это таинство совершается лишь единожды — сразу после крещения. Начиная с Иоанна Грозного, русский царь был единственным человеком на Земле, над кем Святая Церковь совершала это таинство дважды, свидетельствуя о благодатном даровании ему способностей, необходимых для нелегкого царского служения.
     Вокруг личности великого русского царя Иоанна IV Грозного продолжают бушевать страсти не только историков и духовных лиц, но и современных политиков, ищущих пути восстановления и развития России в будущем.
     Уроки царствования Иоанна Васильевича настолько современны и важны для русских людей, живущих в начале XXI века, а история его правления настолько туманна и оболгана, что мы продолжаем публикацию православной точки зрения на события этой эпохи.
     В начале 1553 года Государь «неожиданно» (слова «неожиданно», «случайно», «нечаянно» часто встречаются в это время применительно к жизни и здоровью Государя и его родных) заболел жестокой горячкой, или, как тогда называли, «огневой болезнью». Причем болезнь Царя случилась после того, как он вернулся в Москву, «ослушавшись» Сильвестра и Адашева (а на самом деле, тех именитых людей, которые за ними стояли). Скоро положение молодого двадцатитрехлетнего Царя было признано безнадежным и дьяк его Иван Висковатый заявил ему, что настало время писать духовное завещание. Иоанн согласился и назначил своим наследником недавно родившегося сына Димитрия, после чего приказал собрать бояр в Царской столовой комнате и по обычаю привести их к присяге.
     Тут совершенно неожиданно у тяжко больного Государя открылись глаза на людей, которых он приблизил к себе и считал своими преданнейшими и верными советниками. Полагая, что Царь не встанет со своего одра, его сановники начали, не стесняясь, высказывать свои истинные чувства.
     Узнав о мятеже в собственном дворце, больной потребовал к себе ослушников и слабым голосом стал выговаривать им их измену. На это князь Иван Михайлович Шуйский отвечал уклончиво, что они не целовали крест Димитрию, так как не видали перед собой Иоанна; но отец Царского любимца Алексея Адашева-Феодор Адашев, возведенный в сан окольничего, конечно, только из любви Государя к его сыну, начал открыто говорить умирающему Царю: «Тебе, Государю, и сыну твоему мы усердствуем повиноваться, но Захарьиным-Юрьевым, Даниле с братией мы не желаем служить; сын твой еще в пеленицах, а владеть нами Захарьиным-Данилу с братией; а мы уже от бояр до твоего возрасту беды видали многие».
     Затем некоторые бояре, пошумев у одра Государя, как некогда они шумели у одра умирающего отца его, Василия Иоанновича, споря о его пострижении в схиму, вышли из царской комнаты, так и не присягнув младенцу Димитрию.
     Напрягая последние силы, Государь вызвал к себе двоюродного брата, столь им облагодетельствованного, и потребовал от него присяги сыну. Но князь Владимир Андреевич, видя его умирающим, наотрез отказался. Изнемогающий Государь сказал ему тогда с великой кротостью: «Знаешь сам, что станется на твоей душе, если не хочешь креста целовать; мне до того дела нет».
     Но тут неожиданно выступил в пользу Владимира Андреевича новый защитник. Это был никто иной, как поп Сильвестр, занимающий исключительно близкое положение при Государе и имевший такое большое на него влияние.
     Позднее других бояр, под предлогом болезни, присягнули близкие люди к Алексею Адашеву и Сильвестру-князь Димитрий Курлятев и Царский казначей Никита Фуников.
     Даже самые близкие люди, которых он вывел из ничтожества-Сильвестр и Адашев, хотя и согласились присягнуть, но держали себя двусмысленно. Сильвестр горячо заступался за Владимира Андреевича, а отец Адашева прямо принял сторону последнего.
     Во всяком случае Иоанн имел полное основание убедиться в том, что боярская партия, временно смолкшая и как бы уступившая свое место новым людям, выдвинутым молодым Государем, осталась по-прежнему чрезвычайно сильной, причем эти же новые люди, Сильвестр и Адашев, старались укрепить свое положение не беспредельной преданностью Государю, его наследнику и супруге, а приобретением сторонников именно среди старой боярской партии.
     Разочарование молодого Государя в окружавших его людях, на полную преданность которых он имел все основания рассчитывать, усугублялось еще тем обстоятельством, что при всем желании, он не мог заменить их и найти соответствующих сотрудников в каком-либо другом слое общества.
     «В каком волнении была душа Иоанна, когда он на пороге смерти видел непослушание, строптивость в безмолвных дотоле подданных, в усердных любимцах, когда он, государь самовластный и венчанный славой, должен был смиренно молить тех, которые еще оставались ему верными, чтобы они охраняли семейство его, хотя бы в изгнании», – говорит М.В. Толстой. И все же – «Иоанн перенес ужас этих минут, выздоровел и встал с одра… исполненный милости ко всем боярам».
     Да, Царь не умер. После Таинства Соборования свершилось чудо и Государь восстал со смертного одра. Иоанн IV выздоровел и всех простил! Царь посчитал месть чувством недостойным христианина и монарха. Ни на кого не наложил он опалы, а исполненный христианского смирения и благодарности милостивому Богу, по данному им во время болезни святому обету, поехал на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь с женою и сыном.
     Покинув обитель Святого Сергия Радонежского, Царь остановился в Пешножском монастыре, где посетил старца Вассиана Топоркова, с которым долго беседовал об устройстве государственного правления.
     Поездка Иоанна на богомолье закончилась трагически. Опять таки «нечаянно» няньки уронили младенца-царевича со сходень корабля в воду, после чего он погиб. Как измерить горе отца и матери при потере любимого первенца? Какие слезы и молитвы были излиты ими у православных святынь... И через несколько месяцев Государь был утешен от Бога рождением другого сына, нареченного при Святом Крещении-Иоанном.
     Вернувшись в Москву, Царь продолжал деятельно заниматься делами, из коих, мы видели, важнейшим было успокоение вновь завоеванного Казанского царства.
     Мурза Измаил помог России овладеть Астраханским царством, возникшим на месте прежней Золотой Орды, в 70 верстах от устья Волги. Астраханское царство было значительно слабее Казанского, но имело важное торговое значение, так как лежало на большом Волжском водном пути.
     Весной 1556 года Царь Иоанн выслал рать к Астрахани под начальством стрелецких голов Черемисинова и Тетерина, которые, подойдя к городу, нашли его пустым.
     Вступив в Астрахань, наши воеводы прочно ее заняли и привели всех вернувшихся в город черных людей, по их челобитью, к присяге непосредственно уже Московскому Государю.
     Таким путем, вслед за покорением Казани, досталась нам Астрахань и все течение Волги от истока до устья окончательно стало русской рекой, к великому ужасу живших здесь татар. В стане у сыновей ногайского князя Юсуфа рассказывали: «Государь взял всю Волгу до самого моря, скоро возьмет и Сарайчик, возьмет весь Яик, Шемаху, Дербент, и нам всем быть от него взятым. Наши книги говорят, что все басурманские государи Русскому Государю поработают». Люди же их дяди Измаила говорили последнему: «Не стыдись, князь Измаил, пиши Белого Царя Государем: немцы посильнее тебя, да и у них Государь все города побрал».
     Отряд дьяка Ржевского сделал очень удачное нападение на крепости Очаков и Ислам-Кермень, что произвело сильнейшее впечатление на Девлет-Гирея, который отложил из-за этого свое выступление к московским пределам, где его собирался встретить Иоанн с войском.
     Сильное впечатление произвело появление московской судовой рати в Днепровских водах и на православных обитателей его берегов, подданных польского короля.
     Удалой атаман днепровских казаков, каневский староста князь Димитрий Вишневецкий, решил тотчас же отъехать от Сигизмунда-Августа; он спустился к Хортицкому острову, укрепился здесь и послал бить челом Иоанну о принятии его на Московскую службу. Иоанн согласился, и 1 октября того же 1556 года Вишневецкий взял уже крепость Ислам-Кермень.
     Конечно, это появление русских людей на Хортицком острове, где впоследствии основалась знаменитая Запорожская Сечь, встревожило еще более Девлет-Гирея. Он пытался взять его весною 1557 года, но должен был отступить с большим уроном; только к осени того же года против Хортицы собралась огромная сила из Крымского, Турецкого и Волошского войска, заставившая Вишневецкого покинуть остров и вернуться в свои города Канев и Черкасы, откуда он послал к Иоанну испросить его указаний. Иоанн приказал Вишневецкому сдать эти города польскому королю, с которым мы тогда были в перемирии, а самому ехать в Москву, где ему дали город Белев.
     Уход Вишневецкого из Хортицы приободрил Девлет-Гирея, и он написал Иоанну, чтобы тот прислал ему большие поминки; но когда в начале 1558 года Государь опять отправил Вишневецкого с 5.000 человек по Днепру, то хан присмирел, запросил мира и прислал шертную грамоту.
     Весною 1559 года Государь опять отправил Вишневецкого с 5.000 человек против крымцев, на этот раз по Дону, а по Днепру – окольничего Даниила Адашева с восьмитысячною ратью. Оба наши отряда действовали удачно, особенно Адашев, который спустился по Днепру в Черное море, взял два Турецких корабля и, наконец, сделал смелую высадку на Крымском побережье, где опустошил татaрские улусы и освободил множество русских и литовских пленников.
     Татары пришли в ужас от этих блестящих действий наших воевод, тем более, что в Крыму свирепствовал страшный голод и мор, и Девлет-Гирей послал в Москву смиренно просить о мире. Видя трудное положение крымцев, советники, окружавшие Иоанна, настойчиво предлагали ему воспользоваться благоприятными обстоятельствами и совсем покончить с Крымской Ордой также, как он покончил с Казанью и Астраханью, и предпринять для этого большой поход всеми силами.
     Однако Царь Иоанн резко разошелся с ними в этом вопросе; он удовольствовался заключением с Девлет-Гиреем мира и решил обратить свое внимание на запад, чтобы прочно утвердиться на Балтийском побережье.
     По этому поводу среди русских историков до сих пор существует два мнения: одни находят, что Иоанн сделал крупную ошибку, не воспользовавшись благоприятным случаем покорить Москве и Крым; другие, наоборот, в том числе и С. Соловьев, полагают, что он поступил необыкновенно мудро, отказавшись от намерения завоевать Крым и направив все свои усилия для расширения московских пределов на запад.
     Последнее мнение следует считать справедливым. Мы видели, что покорение Казанского царства, несмотря на то, что самый поход под Казань был делом сравнительно легким, так как к нашим услугам была всегда Волга, сопровождалось тем не менее огромнейшим напряжением сил в течение целого ряда лет после взятия этого города, причем трудности покорения обитавших там племен были так велики, что некоторые из приближенных Государя, отчаявшись в успехе, советовали ему вовсе оставить этот край. Поход же большой рати в Крым по степям представлял страшные затруднения, так как пришлось бы вести с собой все продовольствие сухим путем, а при подходе к Перекопу явились бы еще большие трудности – преодолеть это естественное препятствие и двигаться затем по полуострову для его покорения. Как мы увидим впоследствии, только Екатерине Великой в XVIII столетии удалось окончательно завоевать Крым, да и то только после того, как она добилась вывода Тавриды из турецкого протектората. В XVI же веке у Москвы совершенно не было для присоединения Крыма достаточных средств и она могла с успехом посылать туда только легкие отряды Ржевского и Адашева. Наконец, если бы Иоанн и овладел Крымом, находившимся под рукою турецкого султана, то это привело бы его к неизбежной борьбе с турками, бывшими в XVI веке на вершине своего воинского могущества, почему вся Западная Европа и трепетала перед ними. Ясно, что воевать с турками вовсе не входило в расчеты Иоанна; поэтому и Даниил Адашев тотчас же отпустил взятых им у Очакова в плен турок, послав сказать пашам, что его Государь ведет войну только с Крымцами, а отнюдь не с султаном.
     Иоанн совершенно правильно решил обратить свое внимание на запад, тесная связь с которым была нам необходима для торговли и в целях просвещения.
     Как мы знаем, впоследствии Петр I преследовал совершенно те же задачи, что и Иоанн, и с величайшим уважением относился к его стремлениям утвердить и распространить наши владения на Балтийском море. А уже во времена Грозного Царя русские столкнулись с мелкими интригами шведской короны. Так, ставши шведским королем, Ваза считал для себя крайне унизительным старинный обычай, по которому он имел право непосредственно сноситься только с Новгородскими наместниками Московского Государя, а отнюдь не с последним, ввиду этого, нарушив крестное целование Иоанну, в малолетство которого он заключил с его матерью перемирие на 60 лет, Ваза стал натравливать на Москву Литву и Ливонию и послал свои войска в 1554 году к Орешку, которые и начали его осаждать, но безуспешно. Тогда Иоанн двинул русские полки к Выборгу, овладеть которым нам тоже не удалось, но в поле мы дважды разбили шведов, и вся окрестная страна была нами страшно опустошена; пленных же было взято столько, что мужчину продавали за гривну, а девку – за пять алтын.
     При этих обстоятельствах и видя, что от Литвы и Ливонии помощи нет,– Густав Ваза осознал свою ошибку и стал смиренно просить у Иоанна мира.
     «Мы, Густав, Божиею милостью, Свейский, Готский и Вендский король,–начиналось его письмо к Иоанну,– челом бью твоему велеможнейшеству князю Государю Иоанну Васильевичу о твоей милости. Великий князь и Царь всея Русския Земли!»... Иоанн отвечал ему, что он рад прекратить кровопролитие, «...если король свои гордостныя мысли оставит и за свое крестопреступление и за все свои неправды станет бить нам челом покорно своими большими послами, то мы челобитье его примем и велим наместникам своим новгородским подкрепить с ним перемирье по старым грамотам. Если же у короля и теперь та же гордость на мысли, что ему с нашими наместниками новгородскими не ссылаться, то он бы к нам и послов не отправлял, потому что старые обычаи порушиться не могут. Если сам король не знает, то купцов своих пусть спросит: новгородские пригороды – Псков, Устюг, чай, знают, сколько каждый из них больше Стекольны (Стокгольма)?»
     Лютеранство, появившееся в это время в Ливонии, еще более усилило общее разделение и взаимную ненависть. Новое учение приобрело себе наибольшее количество приверженцев у городских жителей, среди которых развилось к нему такое усердие и вместе с тем такая нетерпимость к другим исповеданиям, что они стали разрушать храмы как латинские, так и православные.
     Самая страшная распущенность нравов царила как среди них, так и среди духовенства, распространившись затем на горожан и на сельское население. Bсе предавались пьянству в чрезмерных размерах, и для питья пива, говорит ливонский летописец, употреблялись такие кружки и чаши, в которых можно было детей крестить.
     Конечно, эта внутренняя слабость Ливонии, в связи с крайней враждебностью к Московскому Государству и кощунственным разграблением православных церквей, о чем свидетельствует сам ливонский летописец, в Дерпте, Ревеле, Риге и многих других местах, заставила Иоанна обратить свой взор на нее, тем более, что Балтийское побережье, столь нам необходимое, было исконным владением Русской Земли, потерянным нами в тяжкие времена междукняжеских усобиц.
     Был Великий пост, и в Ивангороде, выстроенном, как мы помним, Иоанном III против Нарвы, русские люди усердно посещали церковные службы, в то время как нарвские немцы, принявшие лютеранство, пили пиво и веселились. С Нарвской башни была видна вся внутренность Ивангорода, и вот пьяные немцы стали для потехи осыпать картечными выстрелами из пушек православных людей, собравшихся в храме Божием, причем некоторых убили. Русские на выстрелы не отвечали, но тотчас же послали донесение об этом Государю. Иоанн приказал стрелять по Нарве, но только из одного Ивангорода. Огонь наших пушек был так действителен, что скоро нарвские граждане запросили пощады, обвиняя в нарушении перемирия своего «князьца» (правителя), и предложили перейти под власть Москвы, для чего снарядили особое посольство к Иоанну. Узнав об этом, Государь тотчас же приказал прекратить стрельбу по городу и для приема его отправил Алексея Басманова и Даниила Адашева. Но в это время в город успело войти 1.000 человек, присланных магистром в подкрепление, и нарвцы, ободренные этим, стали отпираться от собственного своего посольства к Царю.
     Однако город все-таки перешел в наши руки. 11 мая в нем вспыхнул страшный пожар, возникший следующим образом: один немец, в доме которого останавливались русские купцы, нашел икону Божией Матери; чтобы насмеяться над нею, он бросил ее в огонь под котел, в котором варил пиво; внезапно вспыхнуло огромное пламя, взвившееся до потолка, немедленно же загоревшегося; в то же время налетел вихрь и разнес огонь во все стороны, произведя ужаснейшее смятение среди жителей. Видя это, русские люди в Ивангороде решили тотчас же воспользоваться блогоприятным случаем – храбрые войска наши кинулись через реку к пылающей Нарве: кто плыл в лодках, кто на бревне или доске; они увлекли за собой воевод и после жестокого боя взяли ее вместе с Вышгородом, или кремлем, где сидел гарнизон, выпущенный по условию сдачи на свободу. Жители же Нарвы присягнули Иоанну. Конечно, Государь был крайне обрадован приобретением столь важного города; он дал жалованную грамоту гражданам и вернул в Нарву всех ранее взятых пленников, бывших из нее родом; вместе с тем он тотчас же послал из Новгорода священников для сооружения здесь двух православных церквей и поставил в одну из них чудотворную икону Божией Матери, кинутую немцем в огонь и найденную невредимой.
     Что же касается до бывших прежде столь близкими Иоанну лиц – Сильвестра и Адашева, то к 1560 году между ними и Царем был уже полный разрыв. Причин к этому было много.
     Как мы уже говорили, партия Сильвестра и Адашева (то есть все боярство) явно не сочувствовала войне с Ливонией, полагая, что надо воевать с Крымом; при этом Сильвестр, человек бесспорно большого благочестия, но очень властный и мелочный, не только постоянно докучал Иоанну своими наставлениями, вторгаясь даже в его супружеские отношения, но не переставал укорять его за Ливонскую войну: «Началась война с Ливонцами, – писал впоследствии Иоанн князю Курбскому, – Сильвестр с вами, своими советниками, жестоко против нее восставал; заболею ли я, или Царица, или дети – все это, по вашим словам, было наказание Божье за непослушание к вам».
     Недовольство бояр новыми московскими порядками с Самодержавным Царем во главе продолжалось, разумеется, и после выздоровления Иоанна; Литва, с ее огромными вольностями для больших панов, служила им постоянной приманкой; начиная с 1554 года, движение московского боярства на Литву «принимает», по словам одного польского писателя, «угрожающие размеры».
     В июле 1554 года был застигнут при побеге к литовским пределам князь Никита Ростовский; при этом было обнаружено, что кроме него собрался также бежать думный боярин князь Семен Ростовский со всей своей обширной родней - Лобановыми и Приимковыми; они вступили в сношения с Сигизмундом-Августом, а князь Семен Ростовский водился в Москве с польским послом Довойной, поносил ему Иоанна и рассказывал, что творилось в Государевой думе насчет мира с Польшей. Подобный поступок являлся, очевидно, прямой изменой, за которую в наше время полагается по закону смертная казнь. Царь и бояре осудили виновных к тому же наказанию, но затем, снисходя на просьбу духовенства, Государь их помиловал и ограничился отправлением в ссылку на Белоозеро.
     Сильное неудовольствие возбудило также в Иоанне поведение Сильвестра и его сторонников по отношению к Царице Анастасии Романовне во время путешествия осенью 1559 года, причем ее смерть он прямо приписывал огорчениям, претерплен-ным ею от дворцовых дрязг. «Зачем вы разлучили меня с женой? – спрашивает Иоанн Курбского в одном из своих последующих писем. – Если бы вы не отняли у меня мою юницу, то Кроновых жертв и не было бы (боярских казней). Только бы на меня с попом (Сильвестром) не стали, то ничего бы не было, все учинилось от вашего самодовольства»… «Как вспомню этот тяжкий обратный путь из Можайска с больной Царицей Анастасией…, – говорит Царь в другом месте своей переписки с Курбским. – Молитвы, путешествия ко святым местам, приношений и обетов ко святыне о душевном спасении и телесном здравии – всего этого мы были лишены лукавым умышлением, о человеческих же средствах, о лекарствах во время болезни и помину никогда не было»
     Главной же причиной недовольства Государя на Сильвестра и Адашева являлось, конечно, все более и более возраставшее в нем убеждение, что они, войдя в сношение с боярской партией, стали за его спиной сами всем распоряжаться в Государстве, что, разумеется, должно было казаться Иоанну особенно нестерпимым и обидным, так как он, испытав в детстве страшное своеволие бояр, необыкновенно чутко и болезненно относился к тому, что никто не смел посягать на полученную им от Бога Царскую Власть. «Подружился он (Сильвестр) с Адашевым и начали советоваться тайком от нас, считая нас слабоумными, мало по малу они всех вас, бояр, в свою волю приведут, снимая с нас власть», – писал об этом Царь Курбскому.
     И действительно, нет сомнения, что Сильвестр и Адашев с боярами старались незаметно, но исподволь, ограничить царскую власть. Они раздавали саны и вотчины самовольно и противозаконно и, по-видимому, даже старались отобрать у Государя право жаловать боярство; «от прародителей наших данную нам власть от нас отъяша», писал Иоанн, «еже вам бояром нашим по нашему жалованию честию председания почетным быти».
     Перед смертью Царицы Анастасии Сильвестра и Адашева уже не было при дворе; Сильвестр, вследствие неприятностей в описанном Государем последнем его путешествии с женой, добровольно удалился со двора и постригся в Кирилло-Белозерском монастыре, а Адашев был отправлен в Ливонию, как бы в почетную ссылку, третьим воеводою Большого полка.
     Удаление Сильвестра и Адашева глубоко всколыхнуло всю боярскую партию и среди нее началось сильное движение в их пользу, которое, по-видимому, как раз совпало со временем кончины Анастасии Романовны.
     Таким образом, по словам Иоанна, он старался действовать вначале на крамольных бояр легкими опалами, и только постепенно, видя их упорство вернуть Сильвестра и Адашева и удержать действительную власть в своих руках, Царь стал прибегать к казням. Это утверждение Иоанна, надо думать, вполне справедливо, так как он никогда не отказывался от тех казней, которые были совершены по его приказанию.
     Казни, вследствие которых потомство назвало Иоанна – Грозным, начались по всем данным позднее, причем им подвергались далеко не все виновные. Так в 1561 году с князя Василия Михайловича Глинского, который «проступил», то есть, очевидно, хотел бежать в Литву, было лишь взято письменное обещание не отъезжать.
     Такое же обещание не отъезжать было взято в 1562 году с князя Ивана Дмитриевича Бельского, за подписью 29 человек, за коих поручилось еще 120 лиц; несмотря на это, в том же 1562 году князь Иван Дмитриевич Бельский снова бил челом Государю, что «преступил крестное целование и забыл жалование Государя своего, изменил, с королем Сигизмундом-Августом ссылался»; эту новую его измену Иоанн опять простил ему. В 1563 году был обличен в желании бежать в Литву князь Александр Иванович Воротынский, и с него тоже была только взята поручная грамота; такая же запись была взята в 1564 году с Ивана Васильевича Шереметева, которого долго затем никто не трогал; впоследствии же он постригся в Кирилло-Белозерском монастыре и жил там с большой роскошью.
     «Если уж я облыгаю, то от кого же другого ждать правды? Для чего я стану облыгать? Из желания ли власти подданных своих, или рубища худого, или мне пришла охота есть их?»
     Англичанин Горсей говорит, что если бы Иоанн «не держал правления в жестких и суровых руках, то он не жил бы так долго; против него постоянно составлялись коварные, предательские заговоры, но он всегда открывал их». Доверенный же человек короля Сигизмунда-Августа, употреблявшего все меры, чтобы склонять наших бояр к измене, писал ему в своем донесении, что без суровых казней – «Иоанн не мог бы удержаться на престоле».
     Мы видели, что уже Иоанн Третий должен был рубить головы виновным боярам за их «высокоумие»; то же делал и отец Грозного - Василий, человек, в общем, доброжелательный и мягкий; во времена же сына Василия борьба старых удельных притязаний с Царской властью обострилась роковым образом до крайности.
     В борьбе этой Иоанн все время неуклонно шел по начертанному его предками пути – собирать воедино Русскую Землю под сильной рукою Московского Самодержавного Государя, отвечая этим прямому желанию всей Земли.
     Тоска и одиночество, охватившие Иоанна после смерти Анастасии Романовны, и все усиливающееся раздражение от борьбы с боярами заставляли его, конечно, искать утешения в усиленной молитве, так как он был, как мы знаем, человеком глубоко верующим.
     В 1560 году, по совету митрополита и бояр, Иоанн решил просить руки одной из сестер польского короля. В наказ послу, отправленному с этой целью, говорилось: «Будучи дорогой до Вильны, разузнавать накрепко про сестер королевских, сколько им лет, каковы ростом, как тельны, какова которая обычаем и которая лучше? Которая из них будет лучше, о той ему именно и говорить королю».
     К сожалению, до нас не дошло ни одного достоверного изображения Иоанна, но сохранилось несколько описаний его внешности, относящихся к рассматриваемому времени и составленных как русскими, так и иностранцами. Англичанин Горсей писал, что «Великий князь всея Руси Иван Васильевич был красив собою, одарен большим умом, блестящими дарованиями, привлекательностью, – одним словом, был создан для управления таким огромным государством».
     Князь же Катырев-Ростовский говорит, что Иоанн имел серые глаза и длинный нос, «возрастом велик бяше, сухо тело имея, плещи имея высоки, груди широки, мышцы толсты; муж чуднаго рассуждения, в науке книжнаго поучения доволен и многоречив зело, ко ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен. На рабы своя, от Бога данныя ему, жестокосерд велми и на пролитие крови и на убиение дерзостен и неумолим; множество народу от мала до велика при царстве своем погуби, и многия грады свои поплени, и многия святительския чины заточи и смертию немилостиваю погуби, и иная многая содея над рабы своими… Той же Царь Иван многая благая сотвори, воинство велми любяше и требующая ими от сокровища своего неоскудно подаваше».
     По мнению Англичанина Дженкинсона, высказанному в 1557 году, ни один христианский властитель не был одновременно так страшен своим подданным и так любим ими, как Иоанн.
     В том же духе высказывался про Иоанна и венецианский посол Фоскарини, хваля его твердое правосудие, основанное на простых и мудрых законах, приветливость, разнообразие познаний и отличное устройство русских войск.
     Он до конца жизни сохранил крайнюю доступность для всех, стремление самолично вникать во все дела, большую любознательность и особое пристрастие вести споры с приезжими лютеранами и католиками о вере, причем в спорах этих обнаруживал и свою обширную образованность и свой острый и гибкий, немного насмешливый, чисто великорусский ум.
     Таков был Царь Иоанн Васильевич Грозный во вторую половину своей жизни.

(Продолжение в следующем номере)

назад