БЛАГОВЕРНЫЙ ЦАРЬ

(Окончание. Начало в №16)

     Когда историк или просто человек, изучающий историю своей родины, доходит до эпохи Царя Иоанна IV Грозного, то с удивлением замечает, что присущие другим эпохам и временам исторические документы и свидетельства "случайно" куда-то исчезли, а все научное повествование, в большинстве своем, основано на сплетнях и домыслах врагов или недоброжелателей России. Так бесследно исчезли, или пропали, или сгорели все документы Земского собора 1550 года, царский указ о введении опричнины (в этом случае мы даже не можем судить о целях этого учреждения и генеральной административной и экономической реформе, преобразовавшей и централизовавшей страну).
     Молодой царь-помазанник не только решал административные, военные и экономические вопросы, но и, подобно Константину Великому (сравнение митрополита Макария), активно вмешивался в вопросы церковные, собирал Церковные соборы, противостоял ересям и даже самую светскую жизнь государства рассматривал через призму Божественных канонов и вел ее с благословения соборного решения русских архиереев.
     Так, созвав и возглавив Церковный собор 1551 года, Иоанн IV тут же предложил владыкам утвердить новый «Судебник», составленный на прошлогоднем соборе, на основании старого Судебника Иоанна III – 1497 года, а также «Уставную грамоту», касающуюся некоторых законодательных вопросов.
     Из этого следует, что на Земском соборе 1550 года было положено начало ряду крупных преобразований, разработка которых продолжалась несколько лет.
     В Московском Государстве за службу военно-служилому сословию, кроме пожалования поместий и вотчин, а также и денежного оклада, существовало назначение боярами городов на кормление, в которых эти кормленщики, разбирая судебные дела населения, брали в свою пользу все причитающиеся пошлины. Мы видели также, что вследствие страшных злоупотреблений воевод и волостей, поставленных боярами за время малолетства Иоанна, всякого рода поборы и лихоимства развились до огромных размеров. Чтобы ослабить их, во время краткого правления князя Ивана Бельского, правительство стало в большом числе раздавать населению губные грамоты, причем на выборных самим населением губных старост и целовальников возлагались обязанности вести все уголовные дела, отпадавшие, стало быть, от суда кормленщиков.
     Мера эта оказалась удачной: "И бысть крестьяном радость и льгота от лихих людей" и "была наместникам нелюбка велика на крестьян", – говорит летописец. Ввиду этого вся законодательная деятельность правительства Иоанна после созыва Земского собора 1550 года была направлена к расширению деятельности губного управления и вообще земства. Скоро губным старостам была поручена, кроме разбойных дел, татьба, или воровство, а затем было решено и вовсе отменить кормленщиков, назначая впредь военно-служилым людям в вознаграждение за службу только землю или денежное жалование; их же обязанности по земскому управлению постановлено было передать людям, избранным самим земством; для этого во всех городах и волостях были учреждены излюбленные старосты, или выборные судьи, избираемые обществом; эти выборные старосты вместе с несколькими также выборными целовальниками (присяжными) должны были судить «безпосульно (без взяток) и безволокитно» те дела, которые не входили в ведение губных старост, стало быть – все тяжбы, а также и менее значительные уголовные. Вместе с тем на излюбленных старост была возложена обязанность собирать с населения оброк или откуп в Государеву казну, установленный взамен поборов кормленщиков, которым уже само государство платило за службу. Излюбленные старосты с целовальниками вели все дела за мирской порукой под угрозой строгого наказания; за неумелое же или недобросовестное ведение дел полагалась смертная казнь «без отпросу» – с отобранием в казну всего имущества.
     Вслед за созданием излюбленных старост, для собирания доходов государству от рыбных и соляных промыслов, питейного дела, таможенных сборов и проч. земские общества обязаны были выбирать из своей среды или ставить по назначению правительства верных или присяжных голов или целовальников, которым вверялись сборы с этих доходов, причем за исправность их отвечали не только они сами, но и все общества.
     Разумеется, все губные и излюбленные старосты и верные головы были под строгим надзором высшего правительства – Московских Приказов, которые по существу своей деятельности делились на два больших отдела: а) Приказы общегосударственные: Посольский, Разрядный (или Военный), Разбойничий, Холопский, Поместный, Большого Прихода (ведавший Государевыми доходами) и проч. и б) местные: Новгородский, Тверской и другие.
     Приступив к крупным преобразованиям в гражданском быту, Царь Иоанн решил также подвергнуть обсуждению и многие дела церковные. Еще в 1547 году и 1549 году им были созваны Церковные соборы, провозгласившие 39 новых Русских Святых, которые до сих пор почитались только местно или же оставались даже совсем не прославленными.
     На Стоглавом соборе, собранном в 1551 году, Иоанн, открывая его, отдал святителям длинный список беспорядков в церковной жизни и требовал от них содействия для их исправления, поэтому постановления этого собора были направлены к поднятию нравственности духовенства, а также просвещения и благочиния среди прихожан.
     По важному для тогдашней Московской Руси вопросу о правильном писании святых икон, собор постановил: "Подобает быти живописцу смиренну, кротку, благоговейну, не празднословицу и не смехотворцу, не сварливу, не завистливу, не пьянице, не грабежнику, не убийце… Наипаче же хранить чистоту душевную и телесную, не могущим же до конца тако пребыти по закону браком сочетаться и приходить к отцам духовным часто на исповедание и во всем с ними совещаться, и по их наставлению жить, пребывая в посте и молитве, удаляясь всякого зазора и бесчинства. И с превеликим тщанием писать на иконах и досках образ Господа нашего Иисуса Христа и Пречистой Его Матери, Святых Небесных Сил, Пророков и Апостолов, Мучеников, Святителей и Преподобных и всех Святых по образу и подобию и по существу, смотря на образ древних живописцев… А которые иконники по сие время писали не учась, самовольством и не по образу, и те иконы променивали дешево простым людям, поселянам, невеждам, тем запрещение положить, чтобы учились у добрых мастеров. Которому даст Бог, учнет писать по образу и подобию, тот бы писал, а которому Бог не даст, тому впредь от такого дела престати, да не похуляется имя Божие от такого письма. Если же ослушники будут говорить, "тем де питаются", то от Бога даровано много других рукоделий, которыми человек может питаться и жить, кроме иконного письма".
     По вопросу, поставленному Царем о выкупе пленных из рук басурманов, собор определил: "Которых откупят Царские послы в Ордах, в Цареграде, в Крыму, в Казани, или Астрахани, или в Кафе, или сами откупятся, тех всех пленных откупать из Царской казны. А которых пленных Православных христиан откупят Греки, Турки, Армяне или другие гости и приведут в Москву, а из Москвы захотят их опять с собой повести, то этого им не позволять, за то стоять крепко и пленных откупать из Царской же казны, и сколько этого откупа из Царской казны разойдется, то раскинуть на сохи по всей Земле, чей кто ни будь – всем равно, потому что такое искупление общею милостынею называется». Когда статьи соборного определения были посланы в Троицкую лавру к бывшему митрополиту Иосафу и другим святителям, проживавшим там на покое, а также ко всем соборным старцам лавры, то они, утвердив все статьи, о выкупе пленных написали: «Купь брать не с сох, а с архиереев и монастырей. Крестьянам, Царь-Государь, и так много тягости; в своих податях, Государь, положи им милость».
     О призрении больных и бедных собор постановил: "Да повелит благочестивый Царь всех больных и престарелых описать по всем городам… и в каждом городе устроить богадельни мужские и женские, где больных, престарелых и не имущих куда голову преклонить, довольствовать пищей и одеждой, а боголюбцы пусть милостыней и все потребное им приносят… Священники должны приходить к ним в богадельню, поучать их страху Божию, чтобы жили в чистоте и покаянии, и совершать все требы".
     Наконец, Стоглавый собор обратил внимание на разные бесчинства и суеверия и запретил заниматься злыми ересями и волхвованием, а также запретил книги: Рафли, Шестокрыл, Аристотелевы Врата и другие отреченные книги.
     Таковы были глубокие и обширные преобразования, задуманные двадцатилетним Иоанном, для проведения которых в жизнь им были собраны соборы: 1550 года – Земский и 1551 – Церковный.
     Без сомнения, выдающееся значение во всех начинаниях Иоанна принадлежало митрополиту Макарию, старцу, уже подошедшему к семидесятому году жизни и беспредельно преданному Православию, Родине и своему молодому Государю, причем величайшей заслугой Макария было возбуждение в Иоанне благородного честолюбия, путем указания ему великих задач, лежащих на Московских Государях. Конечно, по совету Макария Иоанн венчался на Царство, что может быть неприятно некоторым из его бояр, так как еще более возвышало его над ними, но должно было давно совершиться ввиду роста Московского Государства, а главное, ввиду перехода к Москве после взятия Царь-града турками значения третьего Рима, почему Московский Государь и являлся верховным охранителем единой истинной Православной веры. Макарию же, без сомнения, принадлежала мысль о созыве Церковного собора, а, может быть, даже и Земского. Но, как и подобает истинному и верному Царскому слуге, Макарий нигде не выставлял свою деятельность напоказ, а делал все так, что виновником всех благих преобразований являлся Иоанн, причем по существу дела это было вполне правильно, так как от Царя зависело принять или нет данный им совет, и Царь же нес всю ответственность за созданные им мероприятия.
     В своих грандиозных преобразованиях Государь опирался также и на советы и работы преподобных отцов и ревностных русских патриотов. Так в Максиме Греке, несмотря на многолетнее заключение, был также как и прежде силен «огонь ревности яже по Бозе» и он, не взирая ни на что, продолжал писать свои обличительные тетради. Так, против дурного правления бояр во время юности Иоанна он написал беспощадно резкое «Слово пространное, излагающее с жалостью нестроения и безчиния властей и властителей последнего века сего», а затем написал и самому Иоанну замечательные по своей полной безбоязненности и превосходным мыслям «Главы поучительные к начальствующим правоверно», которые, конечно, оказали большое влияние на Государя.
     В этих «Главах» Максим Грек писал Иоанну, что Государю необходимее всего правда: «Ничтоже убо потребнейше и нужнейше правды благоверно царствующему на Земли»; при этом он сравнивает Царя с солнцем: как солнце освещает и согревает вселенную, так и «душа благовидная благоверного Царя, украшенная правдой и чистотой, украшает и согревает все ей подвластное».
     Иван Пересветов, будучи православным и русским человеком, видя огромную мощь Московского Государства, скорбя душой о неурядицах, наступивших в правлении бояр, в нескольких своих "книжках", переданных им Царю Иоанну в 1549 и 1550 годах, стал горячо проводить мысли о необходимых, по его мнению, преобразованиях. Многие из мыслей Пересветова прямо были высказаны молодым Царем; очевидно, они вполне совпадали с его собственными; то же можно сказать по отношению общего духа преобразований, предпринятых Иоанном.
     Вместе с тем, тогда же Царем был предпринят и ряд важных мер об устройстве военного сословия, а в 1550 году был издан указ о самом крупном наделении служилых людей землей, какое только известно, а именно: Царь приказал им сразу раздать 1 000 поместий в ближайших окрестностях Москвы, причем были выработаны правила о соответствующей раздаче имений в зависимости от заслуг, о вдовах военнослужащих и проч.
     Затем Государь положил начало и постоянному войску: он создал «стрельцов», собираемых из вольных людей; они получали земельные участки и жалование и обязаны были служить пожизненно и наследственно. Стрельцы были пешие, и только незначительная часть из них имела лошадей, называясь «стремянными» (общее число стрельцов было невелико и к концу XVI века достигало 12 000 человек).
     Горячо отдавшись преобразованиям, Царь Иоанн ревностно занимался и внешними делами.
     Защищая внешнюю и внутреннюю торговлю России, Государь традиционно отвечал отказом польскому королю Сигизмунду-Августу, отдавшему почти всю свою страну в аренду иноверным торговцам. Тот просил Царя Иоанна: "Докучают нам подданные наши, жиды, купцы государства нашего, что прежде изначала при предках твоих вольно было всем купцам нашим, христианам и жидам, в Москву и по всей Земле твоей с товарами ходить и торговать; а теперь ты жидам не позволяешь с товарами в Государство своё въезжать". Царь Иоанн же отвечал на это: «Мы к тебе не раз писали о лихих делах от жидов, как они наших людей от христианства отводили, отравные зелья к ним привозили и пакости многие нашим людям делали: так тебе бы, брату нашему, не годилось и писать о них много, слыша их такие злые дела».
     Но главной проблемой внешней политики по-прежнему оставались взаимоотношения с Казанью, сильно ослабленной, но не оставляющей своего агрессивного отношения к России. Опустошительные набеги зачастую просто уничтожали экономику Восточной Руси, а сотни тысяч русских, уводимых в полон, становились выгодным живым товаром на невольничных рынках мира. Поэтому Государь, обеспеченный перемирием со стороны Литвы, по примеру своего предка Владимира Мономаха, решил направить все свои силы на борьбу с погаными. После тщательных приготовлений к походу, 16-го июня 1552 года Государь выступил из Москвы "на свое дело", как образно говорит летописец. Он нежно простился с Царицей, которая была в ожидании первого ребенка, и заповедывал ей не грустить о нем, но молиться Богу, "и многу милостыню творити убогим и многим бедным и в наших царских опалах разрешати повелевай и в темницы заключены испущати повелевай, да сугубу мзду от Бога приемлем, аз за храбрство, а ты за сия благая дела". Затем он отправился в Успенский собор, где жарко и долго молился, проливая многие слезы пред образом Пречистой и у мощей Московских Чудотворцев Святых Петра и Ионы. Здесь он принял последнее благословение от отца своего – митрополита Макария. Напутствуемый им двадцатидвухлетний Государь бодро сел на своего коня и выступил по дороге на Коломну во главе воинства, блиставшего доспехами, подобно тому как некогда его великий предок Димитрий Иоаннович Донской выступил на страшный бой с Мамаем.
     21 июня пришли новые вести: из Тулы прибыл гонец и объявил, что к ней приходили татары, но немного, и повоевав окрестности, отошли. Ввиду этого, Иоанн отправил к Туле полки передовой и правой руки вместе с боярином князем Михаилом Воротынским, а сам остался в Коломне, выжидать дальнейших известий. 23 июня прискакал гонец от Тульского воеводы князя Григория Темкина-Ростовского с важной вестью, что к городу прибыл сам хан Девлет-Гирей со всеми силами и янычарами. Тогда Царь Иоанн "ни мало помешкав и не соверша стола", решил тотчас выступить ему на встречу; он приказал сейчас же всем бывшим с ним войскам начать перевозиться через Оку, а сам отправился к вечерне, так как никогда и ни в каких случаях жизни не пропускал церковных служб.
     Отслужив вечерню, Государь направился к переправе, куда прискакал новый гонец с радостной вестью о блистательной победе русских над крымцами и турками под Тулой.
     Прибыв во Владимир, Царь Иоанн горячо молился в соборной церкви над гробом своего предка Святого Александра Невского, а в Муроме над мощами князя Петра и княгини Февронии. По пути он получил известие от супруги и благословение от митрополита, а также сведения, что наши отряды имели несколько удачных столкновений с Горной Чермисой, которая вслед за тем опять присягнула нам. Русское воинство шло то густыми лесами, то чистыми полями и везде находило достаточное продовольствие: в реках ловилась превосходная рыба, в полях росли всякие овощи, а в лесах было множество птиц и разной дичи, причем лоси, по словам летописца, как бы сами приходили на убой; когда рать вступила в Землю Чувашей, Мордвы и Горной Чермисы, то жители, чтобы загладить свою недавнюю измену, приносили во множестве хлеб, мед и масло.
     13 августа Иоанн прибыл в Свияжск, где его уже ожидали войска, отправленные на судах. Все радовались благополучному окончанию трудного похода и наслаждались обильными припасами, прибывшими водою, вместе с пушками и военными снарядами.
     Царь решил немедленно идти под самую Казань; вместе с тем он поручил Шиг-Алею написать грамоту новому царю Едигеру с предложением добровольно покориться без пролития крови; такие же грамоты были отправлены к казанским людям и их духовенству.
     16 августа войска наши стали перевозиться у Свияжска через Волгу на Луговую сторону, а 20-го числа сам Иоанн переправился уже за реку Казанку и получил здесь ответ Едигера, наполненный ругательствами и вызовом на брань.
     23 августа полки стали занимать назначенные им места; Иоанн повелел развернуть свое знамя с нерукотворенным Спасом и крестом, бывшим с Димитрием Иоанновичем на Дону, и начать служить молебен, после которого он собрал присутствующих и сказал им высокопрочувствованную речь, начав ее словами: "Приспело время нашему подвигу: потщитесь единодушно пострадать за благочестие, за святые церкви, за единородную нашу братию, Православных Христиан, терпящих долгий плен"... "Не пощадите голов своих за благочестие,– продолжал Государь,– ....я сам с Вами пришел: лучше мне здесь умереть, нежели жить и видеть за свои грехи Христа хулимого и порученных мне от Бога Христиан, мучимых от безбожных казанцев...» На это ему отвечал князь Владимир Андреевич обещанием от имени всех-не щадить своих голов в борьбе с погаными. «Дерзай Царь на дело, за которым пришел, да сбудется на тебе Христово слово: всяк просяй-приемлет и толкущему отверзется»,– закончил он свой ответ. Тогда Иоанн, взглянув на образ Спаса, сказал во всеуслышание: «Владыко! О Твоем имени движемся".
     С наступлением сентября месяца погода сильно испортилась; лили беспрерывные дожди и среди Русских войск стали ходить слухи, что дождь накликали Казанские чародеи-колдуны и колдуньи. По совету некоторых, Государь послал в Москву за Животворящим Крестом с частицей Древа, на коем был распят Спаситель. На переменных подводах от Москвы до Нижнего, а оттуда на быстроходных Вятских корабликах Честное Древо скоро доставили в лагерь осаждающих.
     Затем были отслужены молебны, а водой, освященной Животворящим Крестом, окропили все войска; после этого погода вскоре прояснилась.
     Время решительного приступа приспело. Он был назначен на следующий день, в воскресенье, 2 октября. Однако, чтобы избегнуть кровопролития, Иоанн сделал последнюю попытку: он еще раз послал казанцам предложение сдаться; но те единодушно отвечали: «Не бьем челом: Русь уже на стенах и в башнях; ничего, мы другую стену поставим и все помрем или отсидимся».
     Между тем, в Русских полках было велено всем воинам исповедаться и причаститься; сам Иоанн провел часть ночи со своим духовником. Войска для приступа были разделены на несколько отрядов, за которыми должны были следовать особые поддержки; кроме того, часть войска была оставлена при Государе, как его охрана и главная поддержка (резерв); наконец, по дорогам была выстроена крепкая стража, чтобы осажденным не могла прийти помощь извне.
     Перед рассветом, получив доклад князя Михаила Воротынского, что порох уже поставлен в подкоп и что мешкать нельзя, так как казанцы об этом осведомлены, Иоанн оповестил все полки, чтобы они готовились немедленно приступить к делу, как только раздастся взрыв, а сам, облеченный в юшман, или боевую броню, и имея коня наготове, отправился по своему обыкновению отслушать обедню в походной шатровой церкви. Здесь, когда дьякон, читая Евангелие, возгласил: "...и будет едино стадо и един пастырь",– Государь и присутствующие услышали страшный гром от взрыва, причем задрожала земля. Иоанн выступил из церковных дверей и увидал, что стена уже взорвана, а бревна и люди летят в высоту; когда во время ектеньи дьякон читал молитву за Царя и провозгласил слова: "...покорити под нозе его всякого врага и супостата",– то раздались звуки от второго взрыва, еще оглушительнее, чем от первого, причем множество казанцев виднелось в воздухе, перерезанных пополам и с оторванными руками и ногами.
     Войска наши с возгласами: "С нами Бог!" двинулись на приступ. Казанцы встретили их на стенах, крича: "Магомет! все помрём за юрт", – и стали осыпать тучею стрел, поливать кипятком и скатывать на них бревна. Скоро у всех ворот и проломов началась страшная сеча.
     Иоанн же продолжал слушать обедню; один из близких Царю людей сказал ему: "Государь! время тебе ехать; полки ждут тебя",– но он отвечал: "Если до конца отслушаем службу, то и совершенную милость от Христа получим". Затем приехал вестник от бояр и доложил: "Велико время Царю ехати, да укрепятся воины, видев Царя". Государь из глубины своего сердца вздохнул, пролил многие слезы и стал молиться: "Не остави мене, Господи Боже мой, и не отступи от мене, вонми в помощь мою". Когда обедня окончилась, он приложился к иконе Святого Сергия Радонежскаго, выпил святой воды, вкусил просфоры и, приняв благословение от священника, наказал духовенству продолжать молиться о ниспослании победы. Затем Иоанн сел на коня и поспешил к своему полку.
     "...Царь же князь великий, взем благословение и прощение от духовного отца своего, мужа добродетельна, Андрея именем, и аки пардус ярости наполнився бранныя, и всед на избранный свой конь с мечем своим... и хотеша в ярости дерзнути с воеводами сам идти на приступ... Но удержаша воеводы нудма, и воли ему не даша, да не грех коли случится".... (из Казанского летописца).
     "Радуйся, благочестивый Самодержец, – прислал гонца Иоанну князь Михаил Воротынский,– Казань наша, царь ее в твоих руках; народ истреблен, кои в плену; несметные богатства собраны. Что прикажешь? – «Славить Всевышнего», – ответил Иоанн. Тогда же он обрел прозвище «Грозный» – то есть страшный для иноверцев, врагов и ненавистников России. «Не мочно царю без грозы быти, – писал современный автор. – Как конь под царем без узды, тако и царство без грозы».
     Так пала Казань. Узнав, что город окончательно в наших руках, Государь тот час же приказал священнику служить молебен и собственноручно водрузил крест на том месте, где стояло Царское знамя во время взятия города; вместе с тем, он приказал соорудить тут же Церковь во имя Нерукотворного Спаса. Когда молебен окончился, князь Владимир Андреевич со всеми боярами и воеводами принесли Государю свои горячие поздравления. Иоанн скромно отвечал, что он обязан этим воле Господней и трудам своих доблестных сподвижников.
     Побыв в городе, Царь Иоанн вернулся в свой стан, горячо помолился в походном храме во имя Святого Сергия, а затем отправился к столу и стал щедро раздавать всем награды.
     4-го Октября Государь опять посетил Казань, уже очищенную от трупов, и выбрал место для сооружения соборного храма во имя Благовещения; он собственноручно заложил его, после чего обошел с крестным ходом городские стены и приказал святить город; здесь же он принял присягу и челобитье от Луговых Чермис и Арских людей. Через день, 6-го числа, деревянный собор во имя Благовещения был уже закончен, сооружен и освящен.
     Государь отбыл 11 Октября в обратный путь.
     Не доезжая до Владимира, Царь Иоанн был встречен боярином Траханиотом, который привез ему радостную весть от Царицы Анастасии о рождении ею сына-первенца царевича Димитрия. Перед тем, чтобы въехать в столицу, Иоанн заехал в Сергиеву лавру, где горячо молился в храме Живоначальной Троицы у раки Чудотворца. Вся Москва вышла встречать своего великого Государя, славного победителя Казанского царства: огромное поле от реки Яузы до посада едва вмещало собравшийся народ, восторженно провозглашавший: "Многая лета Царю благочестивому, победителю варваров, избавителю христианскому".
     Митрополит Макарий с крестом встретил Иоанна у Сретенского монастыря. Царь, князь Владимир Андреевич и все войско поклонилось духовенству до земли, причем Иоанн держал пространное благодарственное слово, приписывая свои успехи милости Божией по усердной молитве Православной церкви. На это Макарий отвечал также речью, в которой, воздав благодарение Богу за дарованную победу, сравнивал Иоанна с Константином Великим, Святым Владимиром, Александром Невским и Димитрием Донским, после чего со всем духовенством в свою очередь пал в ноги Государю, благодаря его за великие труды. Сойдя с коня, Иоанн снял свои воинские доспехи и облачился в Царское одеяние, возложив на грудь Животворящий Крест, на главу шапку Мономаха, а на плечи его бармы, он пеший отправился за крестами в Успенский собор и со слезами умиления прикладывался к чудотворному образу Пречистой и мощам Московских Святителей Петра и Ионы. Затем Государь отбыл во дворец, где был встречен кроткой и нежно-любимой Царицей и новорожденным сыном.
     Чтобы увековечить память о взятии Казани, Государь приказал приступить к сооружению против самых кремлевских стен соборного храма Покрова Пресвятой Богородицы, известного также под именем Василия Блаженного.
     Этот дивный храм, и доныне возбуждающий восторг всех приезжих иноземцев своей чисто Русской, очень сложной и вместе с тем удивительно изящной и стройной постройкой, был сооружен двумя русскими мастерами – Бармою и Постником; последнему в 1555 году Государь поручил строить и новые каменные стены вокруг Казани.
     Покорение Казанского царства было, конечно, величайшим событием в русской жизни после Куликовской битвы. На Куликовском поле Северо-Восточная Русь, начавшаяся собираться вокруг Москвы, разбив на голову полчища Мамая, показала, что она может успешно бороться с татарами и снять с себя их иго.
     Казань же взяли войска Северо-Восточной Руси, собравшейся в огромное Московское Государство под предводительством Самодержавного Царя «всея России», который уже не довольствовался возможностью успешно бороться с татарами, но пришел завоевывать и завоевал их могущественное царство. Русский народ глубоко почувствовал величие подвига, совершенного Царем Иоанном, и в народной памяти Казанское взятие оставило по себе такой же сильный след, как и Мамаево побоище.
     Непрекращающиеся измены бояр, несмотря на клятвенные записи за поручительством многих лиц, бегство московских людей в Литву продолжались.
     В 1564 году Царь Иоанн испытал сильнейшее потрясение, получив весть, что его воевода, князь Андрей Курбский, посланный в Ливонию, также бежал в Литву. Князь Андрей Михайлович Курбский происходил из ярославских князей, прямых потомков Владимира Мономаха. Будучи одних лет с Иоанном, он был очень любим им и послан им, как мы помним, в 1559 году воеводой в Ливонию с замечательно ласковым Царским словом при расставании. Удаление Сильвестра и Адашева, с которыми Курбский был чрезвычайно близок, заставило его опасаться и за свою будущность, особенно после того, как он понес в 1562 году по своей вине поражение при Невеле от литовцев, и его постигла, вероятно за это, опала Иоанна, выразившаяся, по-видимому, в отобрании части его имения. Тогда, вместо того, чтобы, как надлежит доброму царскому слуге, терпеливо снести наказание, им заслуженное, Курбский решил изменить Иоанну и Родине. Он завел какие-то подозрительные сношения со шведами, а затем с Сигизмундом-Августом, при посредстве литовского гетмана Николая Радзивилла Рыжего и подканцлера Евстафия Воловича.
     Сигизмунд-Август считал делом чрезвычайной важности переход Курбского на свою сторону; понимая это, Курбский со своей стороны выговорил себе очень почетное и обеспеченное положение на Литве и согласился на предложение короля только после того, когда тот заставил присягнуть своих родных панов, что все требования Курбского по вознаграждении его будут выполнены. Тогда, оставив свою жену и малолетнего сына на произвол разгневанного Государя, Курбский тайно покинул вверенные ему войска и перебрался в Польшу; здесь он сейчас же получил в начальствование один из отрядов, действовавших против нас, и стал всячески побуждать Сигизмунда-Августа вести войну против Иоанна с возможно большим ожесточением. Таким образом, поступок Курбского был во всех отношения глубоко обдуманной и тщательно заранее подготовленной изменой, ничем не оправдываемой.
     3 декабря 1564 года Государь совершенно неожиданно выехал из Москвы, причем этот выезд был не похож на обыкновенные: он как бы навсегда покидал столицу, взяв с собой все свои иконы и драгоценности и приказав также людям своего двора выезжать с семьями и имуществом. Иоанн остановился в селе Коломенском, затем побыл в Троицко-Сергиевой лавре, наконец, прибыл в Александровскую слободу (ныне город Александров). Вся Москва во главе с новым митрополитом Афанасием и боярами была в полном недоумении относительно столь неожиданного Царского отъезда.
     Недоумение это разрешилось через месяц, 3 января 1565 года; в этот день митрополит получил от Государя грамоту, в которой он перечислял все измены бояр, воевод и приказных людей за все время своего правления. При этом Государь объявлял, что кладет гнев свой как на них, так и на духовенство, за то, что бояре и воеводы земли его Государские разобрали и раздали лучшие вотчины друзьям своим и родственникам, не желая радеть о нем, о государстве и о всем Православном христианстве и оборонять его от недругов, а стали удаляться от службы, чиня при этом притеснения христианству (простому народу), а на духовенство – за то, что оно, сложась с боярами и придворными людьми, своим постоянным заступничеством покрывает их и мешает Государю наказывать. Поэтому Царь, от великой жалости сердца не могши их многих изменных дел терпеть, оставил свое государство и поехал где-нибудь поселиться, где Бог его наставит.
     Вместе с тем, Иоанн прислал такую же грамоту к гостям, купцам и ко всему Православному христианству города Москвы; он говорил в ней, чтобы они себе никакого сомнения не держали, так как гнева его на них и никакой опалы нет.
     Обе грамоты были прочитаны и произвели сильнейшее впечатление, как на бояр и духовенство, так и на народ, и вызвали общий ужас и смятение. Все кинулись к митрополиту, прося его отправиться к Иоанну и умилостивить Царя, упросить остаться владеть Государством, а лиходеев и изменников, как ему будет угодно, казнить. Простой народ подтвердил то же самое, «чтобы Государь государства не оставлял и их на расхищение волкам не отдавал, особенно избавлял бы их от рук сильных людей; а за государских лиходеев и изменников они не стоят и сами их истребят».
     Затем снарядилось посольство из духовенства и высших бояр и отправилось в Александровскую слободу – умолять Иоанна вернуться ко власти. После нескольких дней переговоров Государь согласился, сказав, что он объявит митрополиту условия своего возвращения, и в начале февраля прибыл в столицу.
     Все с изумлением смотрели на него; тридцатипятилетнего Царя нельзя было узнать за два месяца отсутствия; он страшно осунулся и постарел. Очевидно, крайне близко принимая к сердцу боярскую крамолу, Иоанн чрезвычайно много волновался за это время, и это подействовало весьма пагубно на его здоровье.
     Скоро он объявил о своих условиях возвращения ко власти, которые повергли всех в недоумение своей большой странностью: Царь устанавливал новое учреждение – «Опричнину».
     К величайшему сожалению, «Указ об учреждении Опричнины» не сохранился, а потому мы можем иметь о ней только приблизительное понятие. Мы помним, что опричнинами назывались в старой Руси те вдовьи части великих княгинь, которыми они могли распоряжаться вполне самостоятельно, опричь (сверх, отдельно) от всего остального наследства, завещанного им или пожизненно, или на известных условиях пользования.
     Теперь Царь, опричь старого Московского двора, в котором было сосредоточено и управление всем государством, учреждал свой «особный двор» из преданнейших ему слуг, во дворе этом должны были быть особые дворецкие, казначеи, дьяки, придворные, бояре, окольничьи, а также особые служилые люди и своя дворня во дворцах: Сытном, Кормовом, Хлебенном и других. Всего в Опричнину Государь приказал выбрать 1.000 человек из бояр, князей, боярских детей и прочих людей разного звания, и для содержания как их, так и своего двора отделить свыше 20 городов, а также и несколько улиц в самой Москве. Все это и составило первоначально Опричнину. Остальные же части государства, в нее не вошедшие, образовали «Земщину», ведать коей Иоанн поручил боярской думе с князьями Мстиславским и Бельским во главе, причем они должны были докладывать ему только о важнейших делах.
     Учреждая Опричнину, Государь решил покинуть свой кремлевский дворец и приказал строить новый, между Арбатом и Никитскою улицей, но большую часть своего времени стал проводить в Александровской слободе, взяв из Земского приказа за свой подъем 100.000 рублей.
     Вслед за учреждением Опричнины, началось расследование о сторонниках Курбского, умышлявших с ним всякие лихие дела, после чего виновные были подвергнуты наказанию, но с разбором: так, князь Александр Горбатый-Шуйский с молодым сыном Петром и родственниками: двумя Ховриными, князьями Иваном Сухим-Кашиным, Димитрием Шевыревым и Петром Горенским-Оболенским, подверглись смертной казни, причем последний был пойман на отъезде. Казнены были также князья Иван Куракин и Димитрий Немой, но боярин Иван Яковлев, бивший челом за свою проступку, получил прощение; точно также были выручены из-под опалы князь Василий Серебряный с сыном и Лев Салтыков с двумя сыновьями, а несколько позднее бил челом за проступку и был возвращен из ссылки с Белоозера знаменитый князь Михаил Воротынский; были прощены также князь Иван Охлябинин и боярин Очин-Плещеев.
     Поселившись в Александровской слободе, Иоанн стал вести со своим новым двором монашеский образ жизни; он устроил род общежительного монастыря, в котором сам был игуменом, князь Афанасий Вяземский – келарем, а Григорий Лукьянович Плещеев-Бельский, известный больше под прозвищем Малюты Скуратова – пономарем; 300 же опричников составляли остальную братию. Они носили черные монашеские рясы, а на головах скуфии.
     Царь Иоанн Васильевич сам был величайшим ревнителем церковных уставов, каждое дело начинал с молитвой и крестным знамением. Ежедневно Иоанн вставал с царевичами в четыре часа утра, сам шел на колокольню и начинал благовестить.
     Заслышав звон колокола, иноки-опричники спешили к заутрене, во время которой Царь сам читал Апостол, пел на клиросе (место для церковного хора) и молился усердно, беспрерывно кладя поклоны. После заутрени следовала обедня. Отстояв ее, все принимали окропление святой водой и шли к общей трапезе, за ней Иоанн читал вслух жития святых и различные поучения; затем долго беседовали по вопросам веры, а вечером все опять отправлялись к вечерне. Днем, в промежутке между церковными службами, шли занятия государственными делами. К ночи Царь удалялся в свою келию, где долго молился.
     Враги России, как сильного централизованного государства, приложили все усилия, чтобы представить дело так, как будто бы Царь Иоанн создал Опричнину исключительно под влиянием страшного озлобления, с тем, чтобы, разделив свое государство на две части, одну, опальную Земщину, оставить за боярской думой, а другую взять себе, заповедав ей «оную часть людей насиловати и смерти предавати»; при этом он создал Опричнину, как бы по совету своих двух новых приближенных: Василия Юрьева и Алексея Басманова-Плещеева.
     При таком взгляде на Опричнину она представляется лишенной всякого государственного смысла. Но на самом деле это было не так. Странное, с точки зрения сторонних наблюдателей, учреждение, созданное Царем Иоанном, тем не менее заключало в себе глубокий смысл. Опричнина была учреждена им в целях ведения строго продуманной и беспощадной борьбы с боярством, сохранившим свои старые удельные притязания; борьба эта имела задачей совершенно уничтожить родовитое боярство и заменить его «дворянством», сословием служилых людей, награждаемых Государем исключительно за их верную службу.
     Если мы припомним, что высказывал Иван Пересветов в своих записках, поданных Государю в пятидесятых годах, то увидим в учреждении Опричнины преемственную связь с его мыслями.
     Вернейшее средство сломить силу боярства заключалось, конечно, в сведении его с тех обширных земельных владений, которыми обладали бывшие потомки удельных князей, и притом обладали почти как независимые государи, имея свой двор, многочисленных вооруженных воинов (иногда в несколько тысяч человек) и большое количество подданных слуг, которых они жаловали и наказывали по своему усмотрению, мало считаясь с московским законодательством, обязательным для служилых помещиков и прочего тяглого люда.
     Учреждая Опричнину, как мы видели, Государь отобрал на её нужды более 20 городов с волостями, а также часть города Москвы. Вскоре первоначальное число опричников с 1.000 человек было увеличено до 6.000. Весь этот люд, большею частью из военно-служилого сословия или "доверенных капитанов", по выражению Англичанина Горсея, должен был, разумеется, награждаться за свою службу обычным в Московском государстве порядком, то есть получать земли в виде поместий.
     Мы видели, что уже в 1550 году, вероятно под влиянием посланий Ивана Пересветова, Иоанн наделил вокруг Москвы тысячу ратных людей поместьями. Теперь, с учреждением Опричнины, вошедшие в её состав лица также награждались поместьями, причем им, по большей части, давались земельные участки, состоявшие во владении бояр; бояре же эти получали новые наделы, преимущественно на окраинах государства, с населением которых у них не было никаких связей. «Государь,– говорит летописец, –вотчинников и помещиков, которым не быти в опричнине, велел из тех городов вывести и подавати земли велел в то место в иных городех».
     Таким образом, отписав первоначально в Опричнину 20 с лишком городов, Иоанн в последующие годы настолько увеличил её владения, что они обнимали уже добрую половину государства; при этом Опричнина захватила как раз те местности, где были когда-то расположены владения удельных князей, землями которых обладали теперь их потомки бояре – княжата, в средней части Московского государства; кроме того, в состав Опричнины постепенно перешли: Поморье, т. е. все обширные северные земли до Белого моря, а также города, лежащие на важнейших путях из Москвы: в направлении к Балтийскому морю – Старая Русса с Торговой стороной Великого Новгорода; Можайск и Вязьма – по дороге в Смоленск и Литву; Болхов и Карачев, также на дороге к Литве, и, наконец, среднее течение Волги от Ярославля до Балахны. Таким образом, Опричнина захватила все важнейшие части Государства в свои руки, оставя Земщине только окраины.
     Все земли, переходившие в Опричнину, попадали под строгий, непосредственный контроль Грозного Царя. Старые владетели, здесь сидевшие, наделялись обыкновенно на окраинах новыми земельными участками, а их вотчины делились на поместья военно-служилых людей, причем в них тщательно выводились все бывшие удельные порядки и устанавливалось однообразное для всех московское законодательство.
     «Так, – говорит известный историк С.Ф. Платонов, – захватив в Опричнину старинные удельные владения для испомещения своих новых слуг, Грозный производил там коренные перемены, заменяя остатки удельных переживаний новыми порядками, которые равняли всех перед лицом Государя".
     Учреждение Опричнины достигло своей цели и в корне подорвало высшее боярство; от указанных земельных передвижений оно, конечно, страшно обеднело и лишилось почвы, которую имело в своих наследственных отчинах; борьба Московского Государя с этим боярством, как мы видели, была необходима, чтобы покончить с пережитками удельного времени.
     Такова была Опричнина и её следствия. Не надо, однако, думать, что Иоанн, создавая ее, имел в виду вызвать разделение и взаимную вражду в Государстве. Из дошедших до нас распоряжений того времени мы видим, что правительство вовсе не считало Опричнину и Земщину врагами между собой; наоборот, оно часто предписывало обеим согласные действия по разным вопросам. Так, в одной грамоте 1570 года мы читаем: «Приказал Государь о (Литовских) рубежах говорити всем бояром, земским и из опришнины...; и бояре обои, земские и из опришнины о тех рубежах говорили» – и пришли к одному общему решению. Жители Московского государства не относились враждебно к Опричнине, как это принято думать. Купцы в городах, лежавших на великих торговых путях, вовсе не были недовольны, когда они перешли к Опричнине. Представители же Английского Торгового Общества добивались этого перехода как милости. Наконец, богатейшие люди, владевшие обширным земельным пространством на Урале – Строгановы, также просили о подчинении их Опричнине.
     Но, несомненно, Опричнина возбуждала неудовольствие весьма многих лиц среди боярства; вскоре после её учреждения посланный Сигизмундом- Августом к Иоанну гонцом некто Козлов донес королю, что успел склонить всех Московских бояр к измене; вследствие этого Сигизмунд-Август отправил через того же Козлова грамоты князьям Вольскому, Мстиславскому, Воротынскому и конюшему боярину Челяднину с приглашением перейти в Литву. Грамоты эти попались в руки Иоанна; он приказал составить от помянутых бояр письмо Сигизмунду в резких выражениях и назначил строжайшее расследование.



назад